Так и погулять на таком лугу бы.

Дуб столетний выпятил сук,

А из-за дуба волк скалит зубы.

На первом плане махровый мак,

У девочки цветы на русой головке,

А сказка известна — и что, и как,

И чем окончились волчьи уловки.

Ах, сказка все та же, да я не тот!

Навернулась улыбка жалко и скупо.

Год за годом, за годом год,

И вот Красная Шапочка смотрит глупо…

И вот цветов таких вовсе нет.

Совсем безвкусно подобраны краски,

Черной лавиной несокрушимых лет

Стерло обаянье волшебной сказки.

Я как будто бы потерял любовь.

Сердце пястью могучей смято.

Я не могу уже творить вновь

Из ничего красоту, как ребенком когда-то.

Грустно мне, грустно, как никогда.

Ведь у вас тоже такие минуты были?

Господи! Вы любите сказки?

Скажите: да! Я хочу, чтобы вы их любили

«Новый Сатирикон», 1915, № 5

Кто победит?

О, легкомысленные женщины!

О, кружевные существа!

Над вами две рапиры скрещены:

И Дьявола, и Божества.

Кто победит — того в свой дом она

Возьмет владыкой и рабом.

Ах, Божества рапира сломана —

Повергнут рыцарь в голубом.

В глазах пчела соблазна плавала,

Курил греховностью цветок,

Когда луна узрела Дьявола

У Евиных точеных ног.

Над миром две рапиры скрещены,

О, кто решит его судьбу?

Чья воля — Дьявола иль женщины —

У мира будет на горбу?..

«Новый Сатирикон», 1916, № 15

Россия

Россия — горькое вино!

Себе я клялся не однажды —

Забыть в моем стакане дно.

Не утолять смертельной жажды.

Не пить, отринуть, не любить.

Отречься, сердцем отвратиться.

Непомнящим, безродным быть, —

И все затем, чтоб вновь напиться,

Чтоб снова клятву перейти

И оказаться за порогом.

И закачаться на пути

По русским пагубным дорогам.

Опять родное обрести,

Признаться в имени и крови,

И пожелать цветам цвести.

И зеленеть пшеничной нови,

И птицам петь, и петухам

Звать золотое солнце в гости,

И отпущенье взять грехам

В старинной церкви на погосте

У батюшки. И снова в путь

По селам, долам и деревням,

Где, в песнях надрывая грудь.

Мужик буянит по харчевням:

Где, цепью каторжной звеня

И подгоняемый прикладом.

Он зло посмотрит на меня

И, походя, зарежет взглядом;

Где совий крик, и волчий вой,

В лесах таинственные звуки,

Где ночью росною травой

Ползут нечистые гадюки;

Где рабий бабий слышен плач

И где портной, в последнем страхе.

Для палача кроит кумач

И шьет нарядные рубахи.

Ах, не хочу! Ах, не могу!

Пускай замрут слова признанья.

Пускай на чуждом берегу

Колышатся цветы изгнанья…

1926

Максиму Горькому

Зол ты был и лукав.

Господин на дорогах узких.

Горчайшая из всех трав

Горьких пустырей русских.

Испытанный лицемер,

Ты пришел полотером-франтом

И вот уже — кавалер

Ордена «Интеллигент с бантом».

Враль до искренних слез,

И даже недуг свой самый —

Хронический туберкулез —

Ловко обернул рекламой.

Продавая пафос и пыль.

Буревестника пел и тучу,

А сам копил и копил —

В сундучишко, под спуд, в онучу,

А жизнь отходит прочь…

На кого ж у тебя злоба

Кипит в соррентийскую ночь —

Ты, стоящий у гроба?

И чему ты завидуешь, тать.

Утерявший и честь и славу.

Не праву ли презирать,