Здесь Едимоново Лесное».

— «Теперь я вспомнил: Полевое

Там вправо. — Праздник, брат, у вас?»

— «Боярин наш повел тотчас

К венцу невесту», — так насилу

Промолвить удалось Ермилу,

Ермилу князь: «Спасибо, брат!»

И птицы ищет: «Где мой хват?

Где мой повеса?» — Глядь: лукавый

На колокольне златоглавой,

На самой маковке сидит.

«Слетит, надеюсь!» — и свистит;

И — отгадал: слетает смело

Проказник, словно сделал дело,

И на плечо Тверскому сел.

«Ты уморил меня, пострел!

Да вот же к Юрию в усадьбу

И сверх того к нему на свадьбу

Меня привел ты: не дурак!

Ну, бог с тобой! пусть будет так!»

И обратился князь к клевретам:

«Друзья, окажем честь обетам,

Которые боярин мой,

Мой верный Юрий Удалой,

Пред богом в божией святыне

С невестой произносит ныне».

И все спешат с коней сойти.

Но в Ярославовой груди,

При мысли о венце, о браке,

Дремавшая в сердечном мраке

Досада вновь проснулась: «Там, —

Он думает, взглянув на храм, —

Смеются Ольгиным слезам!

И все спустить? все так оставить?

Нет! хоть себя бы позабавить,

Хоть подтрунить бы мне над ним!»

И в храм с намереньем таким

Вступает князь,

В то время в храме

В благоуханном фимиаме

Поющих глас к владыке сил

На радостных крылах парил;

Но оно таинство святое,

Которым тех, что было двое,

Законодавец сам господь

Связует во едину плоть,

Еще над юною четою

Не совершилось: их к налою

Лишь подводили. Вдруг, смутясь:

«Князь, — зашептали, — в церкви князь!»

И вот, как пенистые волны

Расступятся, боязни полны,

Когда меж них владыко вод,

Корабль, прострет крылатый ход, —

Так, светлым сонмом окруженный,

Главой над всеми возвышенный,

Меж стен народа Ярослав

Идет, могуч и величав.

Что ж? стал и обомлел властитель...

А бога вышнего служитель

Уж подходил с святым крестом.

Но тут зарокотал не гром:

«Стой!» — крикнул князь, и все трепещут,

И взоры князя пламя мещут;

Весь мир забыт, — он рвется к ней

И молвил: «Блеск твоих очей

Палит мне сердце, жжет мне душу!

Ах! счастье ли твое разрушу,

Красавица, когда с тобой

Я, сам я обойду налой?»

Да он помучить только хочет

Боярина? вот захохочет

И — даст согласие на брак?

Быть может, что и было так

Им предположено сначала;

Но девы грудь затрепетала,

Но по щекам ее вспылал,

И свеж и нежен, жив и ал,

Румянец молодой денницы,

И вдруг за длинные ресницы

Стыдливых взоров чистый свет

Скрывается, — и силы нет.

«Ты мне назначена судьбою;

Мне жить и умереть с тобою!» —

Тверской воскликнул... И она...

Предательству не учена —

Ведь провела ж, дитя природы,

В селе младенческие годы, —

Да ей уже знаком обман:

Она, жалея тяжких ран,

Которые душе Ермила

(А был он мил ей) наносила,

Скрепяся, нанесла же их!

Теперь не милый ей жених:

Ей победить ли искушенье?

О! почему в сие мгновенье

В ней все прелестно, все краса?

Все — в легких тучах небеса

Очей, как бирюза лазурных,

И колыханье персей бурных,

И боязливый, умный взор,

В котором борется укор,

Сомнение и страх с желаньем,

Который то с живым вниманьем

На князя устремлен, то вдруг,

Как будто чувствуя испуг,

К земле опущен, полн смятенья;

Все — и румянец восхищенья,

И та улыбка, сердцу яд,

С которой чуть увидишь ряд

Зубов жемчужных из-за алых,

Как две гвоздички, свежих, малых,

Волшебных губок! — Тяжкий миг

Ужасный Юрия постиг:

Изменница простерла руку

К сопернику — и ада муку,