А как же часто глупый шут,

Презренный лжец, давно известный,

Злодей бездушный и бесчестный

Родоначальник той молвы,

К которой, может быть, и вы

Склоняли слух в иное время!

Да! злоречиво Евы племя;

Наклонность верить клеветам

В наследство передал Адам

Своим безжалостным сынам.

ПЕСНЬ ЧЕТВЕРТАЯ

«Уж эти слезы мне и вздохи!

Ни игрища, ни скоморохи,

Ни песни, ни пиры ее

Не веселят; твердит свое:

«Позволь мне, ласковый властитель,

Вступить в священную обитель,

Позволь постричься...» Стыд и срам!

Нет, не позволю ей, не дам

Унизиться перед слугою.

Конечно, — будь и он тоскою

И мукой, как она, объят,

Люблю его, — я князь, но брат, —

Им, правда, не сказал ни слова,

Да если бы к нам из Ростова

Не прибыл княжич... Все впопад

Случилось; я сердечно рад,

А все досадно! — Ногу в стремя!

Прочь! с плеч долой заботы бремя!» —

Так в третий день, с одра восстав,

С самим собой князь Ярослав

Беседовал. С скамьи дубовой

Потом поднялся: конь готовый

Стоит под княжеским крыльцом, —

И князь выходит с соколом

Любимым на руке державной.

Тверской гордится птицей славной:

Нет на Руси в полете равной,

Вернее же под солнцем нет;

Чуть свет долой — увидит свет,

Вспорхнет — и вмиг за облаками,

И смотрит острыми глазами,

Лебедку белую блюдет

И вдруг что молния падет:

Добыче не найти спасенья.

А пусть средь смелого паренья

Услышит властелина зов —

Покинет самый лучший лов,

Забудет вольность золотую

И сядет на руку княжую.

«За нашим гостем дорогим

Ступайте; соколом своим

Пощеголяю перед ним!» —

Так Ярослав и птицу мечет

И говорит: «Известен кречет

Отца Борисова; но Вор,

Ручаюсь смело, столь же скор,

Да и послушен. Нет, такого

Навряд ли где сыскать другого».

Вот гость, и свистнул Ярослав,

И тут как тут, с небес упав,

Свистку господскому покорный,

Сверкнул, блеснул сокол проворный,

Мгновенье в воздухе повис,

Вскричал, спустился. — «Князь Борис,

Что скажешь? — птица не дурная!» —

Любимца гладя и лаская,

Промолвил гостю князь Тверской.

И шумной понеслись толпой

Из города и в чистом поле

Уж скачут, тешатся по воле.

Пестры, красны одежды их;

Из-под копыт коней лихих

Бьют искры, вьется облак пыли.

Вдруг трубы и рога завыли,

Тем воем пробужденный гул

Зверей дубравы ужаснул, —

И топот слышен стал кабана,

И волк мелькнул из-за тумана,

И серну, вышедшую в луг,

Обратно в бор прогнал испуг.

Но ныне не зверям дубравы

Бояться ловчих: нет облавы,

Непримиримых их врагов,

Свирепых, быстроногих псов

Убийства жаждущего лая

Не повторяет глубь лесная.

Пернатым брань, и в брани сей

Помощник и клеврет людей,

Кровавой воле их послушный,

Изменник родине воздушной,

Сокол, безжалостный злодей

Товарищам минувших дней.

И было ж время, как с лазури,

Оттоле, где родятся бури,

Где зарождается перун,

И он, могуч и смел и юн,

Бросал надменный взор в долину

И, неподручный властелину,

Ловцам смеялся с оных стран,

Куда не досягнет туман,

Ни лук, ни копья, ни те страсти,

Которых смертоносной власти

Земли владыка, человек,

Покорствует из века в век.

Там он ширялся, сын свободы;

Как на ковре лицо природы

Без крова видел из-под туч;

Впивал златого солнца луч,

Купался в глубинах эфира;

Казалось так: иного мира,

Счастливейшего, житель был.

И ныне сила смелых крыл

Не сокрушилась: он ныне

К небесной, пламенной пустыне