И мы сразимся при царе,

И в силу оного устава,

Которым искони была

Иранских властелей держава

Во всей подсолнечной светла,

Тот в битве сей увенчан будет,

Победу стяжет тот из нас,

Кому ее сам царь и глас

Трех избранных вельмож присудит». —

Так юноши между собой

Вещают, к сладостной победе

Летят кипящею душой

И ставят грань своей беседе», —

II ЧАСТЬ

Рассказывал в кругу друзей

Рассказчик, старец беловласый;

А серп чудесный, жнущий класы

Тех горних, тех немых полей,

В которых не бывал из века

Внимаем голос человека, —

Ладья надоблачных зыбей,

Орел эфира среброкрылый,

Могущий вождь небесной силы,

Пастух бессмертный стад ночных —

Луна, царица звезд златых,

Блеснула сквозь покров тумана

И в сладостный блестящий свет

Одела темный минарет,

Наш стан, Тавриз, поля Ирана

И дальных снежных гор хребет;

И старец к ней, лампаде ночи,

Безмолвствуя, подъемлет очи.

Но вот он вновь возвысил глас

И продолжает свой рассказ:

«Великолепен, светел, страшен,

Тиарой блещущей украшен,

Подобье, образ и посол

Могущества и славы бога,

Среди советного чертога

Восходит Дара на престол;

Воссел — и радостный глагол

Медяных труб устами грома

Колеблет свод царева дома;

И пали на помост челом

Князья войны, князья совета,

Сатрапы, слуги Царства света;

Но царь повел златым жезлом —

И глас торжественного шума

И треск стенящих труб утих;

«Восстаньте!» — молвил сонму их,

И светлая восстала дума:

Так ветер, сын кавказских гор,

Преклонит в тучном поле класы,

Но ветра миновал напор —

Подъемлют верх свой златовласый.

Вещает царь своим рабам:

«Спустился ангел в море мрака,

Дал сладкий сон моим очам —

Глухой, глубокий, без призрака,

Без дикой, суетной мечты,

Исчадья Царства темноты;

И, сном тем дивно укрепленный,

Душою мощен, смел и бодр,

Я на заре покинул одр

И, пламень воспалив священный,

Почтил создателя вселенной;

Но, данный матерью моей,

С пелен служащий мне служитель,

Муж, ложа моего хранитель,

Обрел в покровах свиток сей.

И ныне, други, мне внемлите:

Снимите с хартии печать,

Прочтите вслух при всем синклите;

А кто писал, тому дадите,

Что повелел ему воздать

Наш богом посланный учитель...

(Благословен во всех веках

Да будет, божий муж, твой прах,

Зердужт, Ирана просветитель!)»

И рек советнику: «Возьми!»

А тот советник из семи,

Что день и ночь лицу владыки

Без усыпленья предстоят,

И зрят князей и их языки,

И растворяют крылья врат,

Из коих истина царева

Исходит, праведная дева,

Земле износит чашу гнева

Или же благости сосуд

И возглашает правый суд.

Им имя: царской власти уши

И очеса царя царей;

Орлиных взоров тех судей

В дубравах и в пустынях суши

И на скалах среди зыбей

Дальнейших яростных морей

Виновные страшатся души.

Подобны судьи семерым

Первейшим из небесной рати,

Затмившим блеск бессмертных братий

Сияньем чудным и святым,

Звездам незаходимой славы,

Одетым в пламень, мощь и страх,

Столпам Ормуздовой державы,

Участникам в его делах.

Трикраты преклонись во прах

Златого дивного подножья

Царя царей, подобья божья,

Светлейший князь в земных князьях,

Ему же мудрость — одеянье,

Щедрота — пояс, честь — кидар,

А в длани жезл суда и кар,

Приял из рук царя писанье.

Он снял с писания печать —

Объяло души ожиданье, —