Скрежещет и десницу свободил,

И, уж почти лишенный ощущенья,

Герою в сердце жадный нож вонзил;

Персты героя сжались, древенея,

Он, умирая, Хуса задушил.

Что ж? не могли, дивясь и цепенея,

Отъять от выи князя своего

Хамиты руку мощного еврея

И вместе с нею труп сожгли его.

Певцы же долго в песнях воскрешали

Весь ужас состязания того.

Саул, исполнен яростной печали,

Своих сынов падение узрел,

Узрел, как рати колебаться стали,

Затрепетал и молвил: «Здесь предел,

Здесь положен конец моей державы!»

Копье подъял и к смерти полетел.

Когда ж густеть стал мрак седой дубравы

И блеск последний на скалах погас,

Тогда и властелина бой кровавый

Пожал, — он срезан был, как зрелый клас...

...Давид же в Секелаге в оно время

Друзьям корысти бранные делил.

Заря златила скал высоких темя,

Но был еще под кровом ночи бор;

Лежало на душе Давида бремя

Тяжелых дум; с твердыни скорбный взор

Он по пути, одеянному тьмою,

Стремил за цепь седых восточных гор.

«Я ими разделен с землей родною!

Что с нею сбудется?» — печальный рек

И вдруг пришельца видит пред собою:^[50]

Обрызган кровью, смутный человек,

Перст на главе, раздранно одеянье,

Он быстрый вопль из уст рабов извлек.

Свирепый странник пал, храня молчанье,

К ногам Давида; но Давид сказал:

«Кто ты? Откуда? Что твое желанье?»

— «С побоища евреев я бежал,

С Гельвуйских гор, костьми их убеленных».

Так витязю пришелец отвечал,

И среди сонма воинов смятенных

При сем глаголе роковом возник,

Свидетельство сердец их сокрушенных,

Терзающий и слух и душу крик;

Властитель вспрянул и всплеснул руками

И ризою завесил бледный лик.

Потом вещал дрожащими устами:

«Поведай все нам!» И пришлец гласит:

«Саула рать истреблена врагами,

Ионафан погибнул, царь убит».

— «Ты сам ли зрел Саулово паденье?» —

Удерживая душу, рек Давид.

И муж восстал и начал извещенье:

«Был вечер; нас враги подъялись гнать —

Вдруг я увидел грозное волненье:

На холм единый стала напирать,

Подъемля вой убийственный и дикий,

Анхусова избраннейшая рать.

Их неумолчные послыша крики,

Упорство яростного боя зря,

Я молвил: «Осажден там муж великий;

Не всуе столь неистовая пря!»

И от бегущей я отстал дружины,

Притек на холм и узнаю — царя.

Он, уязвленный, близок был кончины.

Пред ним лежал пронзенный в грудь еврей;

А под холмом, как ярый рев пучины,

Как бешенство бунтующих зыбей,

Так необрезанных полки кипели,

Так рвались на Сауловых друзей.

Уж их последние ряды редели;

Я слышал, царь болезненно вопил:

«Злодеям в руки впасть живому мне ли?»

Взглянул на тело: «Старец Фалиил,

Полвека ты мне верен был и боле;

Но наконец и ты мне изменил!

Не покорился срамной ты неволе,

Освободил тебя твой бодрый меч:

Почто ж меня покинул в страшной доле?

И жизни не хотел моей пресечь?»

Он простонал и покивал главою,

И замерла в устах страдальца речь.

Но вот он тень увидел за собою,

И вспять озрелся, и меня позвал

И молвил: «Лютою объят я тьмою;

Но дух во мне, страдать я не престал:

Убей меня!» Взглянул я: нет надежды,

Не встанет! — и вонзил в него кинжал.

Тогда навек его закрылись вежды.

Я ж царский съял венец с главы его,

И с трупа царские совлек одежды,

И с ними поспешил с холма того;

Всю ночь я шел, и се их повергает

Твой раб к ногам владыки своего!»

Давид, восплакав, ризу раздирает

И трепетный на странника глядит.

«Кто ты? Какого дому?» — вопрошает.

Но, не смутясь, убийца говорит:

«Родился я в Гавае возвышенной,

Отец же мой Эфар — амаликит».

— «Да истребится весь ваш род презренный!

Увы! Погибнул грозный царь Саул,

Рукою рабской, подлой умерщвленный!

Дух ада на тебя, злодей, дохнул:

Как ты подъять проклятую десницу

На божия избранника дерзнул?

Йоав! Каменьями побить убийцу!