Избейте сих жрецов! — он глас подал. —

Горят с Давидом общею враждою

Против меня». Но ни один кинжал

Ничьею не был обнажен рукою.

Тогда Саул рассвирепел, узрев

Сопротивленье всех мужей-евреев,

И рек: «Воспомните мой царский гнев!

Восстань, Доик, побей жрецов-злодеев!»

И Сирин, будто тигр, подъявший рев,

Ударил в безоружных иереев;

И в оный день проклятого рукой

Злосчастных триста и четыре пало

Жрецов, одеянных в эфуд святой,

Но было трупов их Саулу мало:

Он жен и чад их предал на убой,

И пламя стены их домов пожрало.

Погибли все: и слабая жена,

И отрок, свежею красой цветущий,

И с женихом невеста сражена,

И мать, и первенец ее сосущий,

И пастырю, и стаду смерть одна,

И старец пал, и пал с ним муж могущий.

Вдруг на заре я увидал пожар

В степи далеко от Номвы священной,

И что ж? Ко мне прибег Авиафар,

Ахитов внук, единственный спасенный,

Не древний муж, — но тяжек был удар, —

С главой чрез ночь прибег он посребренной.

И ныне что я молвлю о себе

И как поведаю свои страданья,

Анхус, гостеприимный царь, тебе?

И ныне средь полночного молчанья

Рыдаю о постигшей их судьбе,

И их погибель зрят мои мечтанья!

Но бесконечно бог, господь мой, благ:

Когда меня безжалостный родитель

Преследовал, мой кровожадный враг,

Когда, пустынь немых и знойных житель,

Скитался изнурен я, гладен, наг, —

Тогда являлся сын, мой утешитель.

И в день тот я, бессилен и уныл,

Растерзанной стенящею душою,

Уже и в вере к господу остыл,

Но взор воздвигнул: брат мой предо мною,

Припал, меня лобзаньями покрыл

И долго плакал над моей главою.

Тогда в последний раз его я зрел, —

Его любил я — бог-всевидец знает!

И что ж! Погибнет он от ваших стрел,

Погибнет вскоре — сердце мне вещает...»

И се Давид от скорби онемел,

И руку царь страдальцову сжимает.

Без радости перебираю вас,

Глухие струны! робкая десница

Боится пробудить ваш вещий глас;

Моя псалтирь унылая вдовица;

Душа моя печальна, как темница:

Упал ее светильник и погас!

Когда на быстрых крыльях вображенья,

Бывало, забывая тяжкий плен,

Несуся я из гроба заточенья,

Из мрачных, душных, безответных стен,

Как мотылек, подобье воскресенья,

Из разрешенных жизнию пелен, —

Тогда Надежда и Любовь и Вера

Мне в близкой сердцу моему дали

Являли светлый образ Исандера;

Не раз они с улыбкой мне рекли:

«Всему — и радостям и скорбям мера;

Тягчайшие страданья уж прошли.

Настанет день, счастливый день свиданья:

Твоим услышишь песням приговор;

Оценит друг души твоей созданья...»

И за хребтом Кавказских, грозных гор

Я увлекаюсь бурею мечтанья

И слышу глас его и вижу взор!

Ах! и в часы, когда в земное счастье

Страшливым сердцем верить устаю,

Я друга помнил нежное участье,

Крепился и сносил судьбу свою:

«Пусть разнесет мой хладный прах ненастье!

Он память сохранит мою».

Так я вещал; но он, увы! руками

Убийц свирепых пораженный, пал!

Не возмутились зверскими сердцами,

Не пощадил груди певца кинжал;

Он пал! — а я отвержен небесами:

Каратель и в слезах мне отказал!

В слезах бесплодных, бедных! — боже, боже! —

Я жизнию готов бы их купить;

Но холоден, окаменел... Почто же

Мне доле клятву бытия влачить?

Почто не я простерт на смертном ложе

И что еще велишь мне пережить?

О, жажду, жажду с ним соединенья!

Приял в Эдем свой милосердый бог,

Приял его в небесные селенья!

От тщетных битв устал я, от боренья,

Завяло сердце, дух мой изнемог.

В житейских бурях ты был мне хранитель,

Мой Исандер! и ныне, возлетев

В надзвездную, незримую обитель,

Молися за меня: смягчится гнев,

Помянет и меня мой искупитель;

Мы свидимся под сенью райских древ!

Тогда кора растает ледяная

И с обновленного меня спадет,