Их ты слышишь голоса.

Воины

(приближаясь) Взяты! взяты!

Не уйти!

Переняты

Их пути!

Иван Слышишь, Андана?

Мне ли погони

Не распознать?

Вижу с кургана

Шлемы и брони,

Воинов хана

Целую рать.

Ах! даже кони

Мне из тумана

Ржут: «Погибать!»

Входит Кизляр-Ага с воинами.

Кизляр-Ага Так! — погибать! Сдавайся: ты мой пленник!

Иван Помилуй! я совсем не виноват:

Причиною она и плут, мошенник,

(Куда девался он?) — Булат!

Кизляр-Ага Булат? а где он? отвечай, изменник!

Иван Он ускакал.

Кизляр-Ага Куда?

Андана Навстречу вам.

Ни этот юноша, ни он, кто я, не знали;

В одежде отрока они считали

Андану отроком; едва ли

И час прошел, как случай им явил,

Что не Газем Андана.

Но мне свидетель бог, создатель сих светил,

Что рода моего и сана

Не знает иноземец и теперь.

Иван Не знаю, благодетель! — мне поверь!

И ежели то знать опасно

(Опасных тайн боюсь ужасно),

На этот счет мы будем, друг Газем,

Я глух, как тетерев, а ты, как рыба, нем!

Не из большого бьюсь; я, видишь, скромный малый:

Частичку суеты на память мне пожалуй

И, с богом, поезжай в Бухару, в свой харем!

Андана Как он великодушен!

Как обо мне одной печется! Как послушен

И в этот грозный час

Заботливости самой нежной!

Бесстрашный, безмятежный,

Он мыслит: «Только бы я спас

Ее благую славу!»

И вот тлетворную отраву

На собственную льет.

Чудесен дерзостный полет

Столь совершенного самозабвенья:

Иному малость — смерть, но, будь метой презренья, —

И ужаснется! — А, напротив, он?

Он подавляет благородный стон

В груди своей высокой

И говорит: «Из рук судьбы жестокой,

Андана, имя вырву же твое!

Бесславие мое

Избавит, друг, тебя от нареканья.

Мои слова, мои притворные деянья

Злословье самое введут в обман,

И даже клевета воскликнет: сей Иван,

Сей низкий трус, сей подлый себялюбец,

Любовником царевны быть не мог;

Он просто вор, пробрался к ней в чертог,

Украл ее; в степи же, душегубец,

Ее зарезал бы, — по не позволил бог».

ИНТЕРМЕДИЯ

Кикимора

(выскакивая из-за кулис) Вот, господа, прекрасный монолог!

Иное дело: кстати ль он, не кстати ль?

Каков же стихотворец, мой приятель?

«Смелее! тот писатель не писатель,

Кто критики боится», — молодец

Сказал — и страх и стыд на крюк повесил

И за перо, марать, и, наконец,

Вы сами видите, — как начудесил!

А мне и любо; прыг из-за угла, —

И вот его потянем мы к ответу;

Вопросы наши смелому поэту:

«Во-первых, — в скуке ли ты боле зла

Находишь, в плоскости ли, в чепухе ли?

А во-вторых, ужель окаменели

И воины и купчик и евнух,

Пока Андана наш несчастный слух

Сентиментальной чепухой томила?»

Директор странствующей труппы С досок долой, шалун-бесенок! прочь!

Ты (не забудь!) нечистая же сила:

Тебя заклясть недолго. — Наша дочь,

Кикимора прячется за кулисы. Осмелюсь молвить Публике почтенной,

Андану представляет — и она

(Известно всем) особенно сильна

По части монологов. Бард смиренный,

Которого я нанял, написал

Нарочно для нее свои тирады.

«Что делать прочим?» — так твердит нахал...