«Дрожи, — вещал, — потомок злополучный!

Погибелен тебе грядущий день.

Заутра битв раздастся голос звучный. ..

О сын мой! душу в глухоту одень

Или падешь, подобно жертве тучной,

Падешь — и в ад твоя низыдет тень»...

...«Отец! — вещает Голиаф печальный. —

Знай, не изыду я до утра в бой;

Поныне слышу голос погребальный,

Которому я внял во тьме ночной:

Энак (не я ль его потомок дальний?)

Предстал мне, проклял день сей роковой».

— «О нас ли, смертных, в небе лучезарном,

О нас ли кто радеет в царстве тьмы?—^[36]

Фуд молвил по молчании коварном. —

Мой сын! творцы судьбины нашей — мы!

Что пользы в идоле неблагодарном?

Кого спасли дубравы, капища, холмы?

Мечтанья, сны, предчувствия ничтожны:

Творцы их — чрево, кровь, сердечный жар.

Полночный призрак, суетный и ложный, —

Души отягощенной дым и пар.

Грядущего предвестья невозможны.

Не счастлив ли последний твой удар?

А ты тогда не презрел ли виденья?

И в час благий: погибнул Галаад!

Какие ныне поздние сомненья

Тебя, бойца бесстрашного, страшат?

Тебе ли, сильный, ведать спасенья?

Верь, ты и днесь прославишь свой булат!

К тому же Хус восстал с одра недуга;

Он всем твоим завидует делам;

Отказ твой будет гордому услуга,

Он полетит к исраильским шатрам. ..

Внемли словам заботливого друга:

Стяжи вернейшую победу сам!

И вот и Галаад, тобой убитый,

Сам пал за вольность родины своей,

Не вверил темному своей защиты

(Я мню: ты не забыл его речей):

Врагов избранник муж не знаменитый,

Боец, не искушенный средь мечей».

И се, вещаньем старца распаленный,

По-прежнему мечтами обуян,

По-прежнему свирепый и надменный,

Течет к шатрам Саула великан.

Иди на гибель, хульник дерзновенный!

Насытится твоею плотью вран!

С крутых холмов, с утесов возвышенных,

Глаголам хитрым Фудовым внемля,

Воздвиглись сонмы сил иноплеменных;

Под их стопами вздрогнула земля:

Но близок час могиле обреченных;

Их примет гроб, пожрет и червь, и тля.

Сидели по склонению забрала

Ряды еврейских доблестных вождей.

Вся рать единоборства ожидала;

Легло молчанье на уста мужей,

И каждая тяжеле грудь дышала,

И каждый был боязни полн еврей.

Со скал спустились филистимы тьмами,

Сошли с утесов шумные бойцы,

Полмесяцем восстали над холмами.

По их следам явились пришлецы

С обремененными сребром руками —

На куплю пленных тирские купцы;

Рекли: «На кораблях быстротекущих

В страну чужую, в землю Хеттиим,^[37]

Прелестных дев и юношей цветущих,

Мы их в Египет, в Ливию умчим;

Рабами будут эллинов могущих,

Арабам, эламитам^[38] продадим».

Но посмеялся бог их помышленью:

Кровавая постигнет их корысть;

Строптивые прострутся в жертву тленью.

«В сей день нечестью длань свою изгрызть,

В сей день погибнуть злобе и киченью:

Их ад поглотит!» — рек господь, — и бысть!

С надеждой твердой, с верою горящей,

С безоблачным, сияющим челом,

С душою чистой, над землей парящей,

Приосеняем божиим крылом,

Грядет Давид, вооруженный пращей,

Вооруженный пастырским жезлом.

На отрока взирает воин каждый.

«Взгляните! — мужи говорят мужам. —

Боец, как он, является однажды;

|Красы подобной не видать векам!»

Полны все очи одинакой жажды,

Он дорог всем исраильским сердцам.

Но царь вещал: «Евреев предводитель!

Поведай мне, кто юноши отец?»

Сын Ниров отвечал: «Живи, властитель!

Но нет! не знаю, кем рожден боец».

Сокрыл от них Давида вседержитель:

Не познан был в воителе певец.

А Голиаф, вздымаясь как бойница,

С презреньем на противника воззрел:

«Кто ты? — он рек, — дитя или девица?

От матери ли ты бежать успел?

Но не лозу несет моя десница:

Птенец безумный! дерзок ты и смел.

Ты не надейся от меня пощады,

Нет! вкусишь жало моего копья!

Не ты ли защищаешь ваши грады?

Бойца евреев пощажу ли я?