Седая мгла моих печальных туч:

Сияет из-за них надежды луч!

Сияй, не погасай, о луч прекрасный!

Меня для жизни новой воззови,

Для жизни тихой, сладостной и ясной,

Для новой жизни мира и любви!

С младенчества я окружен был мраком;

Но счастья не хочу назвать призраком.

Пусть отлетит губитель сердца — страх!

Желаю верить в счастие земное:

Или оно не в радостных трудах,

В восторгах чистых, в дружбе и покое?

Есть счастье... рано ль? поздно ли? оно

И мне, быть может, будет же дано!

Не так ли после полудневной бури

Небес вечерних улыбнется свод?

Смеется лик безоблачной лазури,

Трепещет и блестит равнина вод,

Цветы подъемлются в юдоли злачной,

Сверкает на древах жемчуг прозрачный?

Но ты, о боже! слабого прости:

Сколь часто я под бременем страданья,

Не постигая твоего пути,

И унывал, и воздвигал стенанья,

И, трепетен, в тебе искал отца!

И ты, отец! ты миловал слепца!

Да помню же под игом испытаний,

Когда пошлешь и новые борьбы,

Да не забуду всех твоих даяний!

Благ, вечно благ закон твоей Судьбы.

О! просвети мои слепые вежды

Любви сияньем, Веры и Надежды!

V

КНИГА «ГОЛИАФ»

Сыны земли прикованы к мгновенью,

Для смертных темен и грядущий час;

Но ангелов таинственному зренью

Является сокрытое для нас:

Они свидетели времен рожденью,

Веков-младенцев слышат слабый глас;

Сидят, приемлют их из колыбели,

Качают и над спящими поют.

Событья под рукой духов созрели,

Судеб святую нить они прядут;

Всевышний возглаголил — полетели,

Вселенной, что предвидели, несут!

Спадет ли с человека в зев могилы

От праха взятый, временный покров? —

Тогда дремавшие проснутся силы,

Растает мгла тяжелых облаков,

Душа расширит радужные крилы

Над бездной лет, над почию миров.

И пленники глухих пещер геенны^[33]

Предвидят образ будущей судьбы,

Но образ их паденьем искаженный;

Вотще их знанье! буйные рабы

Подъемлют брань на промысл неизменный,

На грозный рок безумныя борьбы.

Есть в аде беспредельная пучина:

Стоит над нею недвижимый мрак,

Клокочут там огонь, смола и тина;

Туда повергся дерзостный Знак,

Туда поверглось племя исполина,

С лугов нечестия пожатый злак.

Пред шумным Голиафовым паденьем

Был слышен долгий, долгий, дикий вой

Над безобразным яростным волненьем,

Над пламенным лицом пучины той:

«Восплачь, тягчимый скорбью и мученьем

Знак! погибнет внук последний твой».

И се из бездн пылающего мрака

Воздвиглась богоборная глава

Огромного, ужасного Знака.

«До звезд вздымались мощные древа;

Но бытия их не найдут и знака,

Их след поглотит жадная трава;

Над кедром сверженным восстали трости,

Главой кивая, легкие, звучат.

Моих потомков крепостные кости

В глубоких, темных пропастях лежат.

Приидет час: из стран далеких гости,^[34]

Которых бледный воспитал Закат,

Изроют их; и что ж? полны сомненья,

Сраженные страшливой слепотой,

Бессильные, ничтожные творенья

На остовы воздвигнут взор тупой,

Пройдут и не признают поколенья

Сынов великих матери младой!^[35]

Гонитель чад моих, ты, рок свирепый,

Тебе ли покорюсь без бою я:

Не полночь ли? отдвигнуты заклепы;

Над миром, ад! простерлась тьма твоя;

Душа покинет страшные вертепы,

Изыдет из геенны тень моя».

Воспрянул — и пучина воскипела:

О дно упершись, подняли чело

Все узники плачевного предела;

Страшилище к исходу потекло, —

От стоп его геенна зазвенела,

Вослед завыло адово жерло.

Лежал, обремененный сном свинцовым,

Знака правнук, грозный филистим

(Он был румянцем покровен багровым,

Зловещим был видением томим);

С челом, объятым тьмой, с лицом суровым,

Исшлец из гроба, предок стал над ним.