Я резонер: пущуся в рассужденья
И обнаружу ложь того пустого мненья,
Что будто не дерзает произнесть
Трепещущая преисподня
Святого имени господня.
Раз, доказательства в самом писаньи есть,
Что в старину и черт умел найти дорогу
На небеса и представлялся богу;
А во-вторых,
В его же имя извергов святых,
Свирепых, бешеных, кровавых суеверов
И очень искренних, совсем не лицемеров,
Воспламеняет кто? Ужель еще не мы?
Так! мною обуян поклонник Магомета;
Да это пустяки: ученье даже света,
Пожалуй, превращу в ученье адской тьмы.
Чтобы расширить царство слез и бедства
И насадить повсюду смерть и грех,
Не презрю никакого средства:
Безверье и сарказм, иронию и смех
Употребляю с светским человеком;
А с турком-варваром, а с полудиким греком
Стихами говорю из их священных книг.
Но кровь пора унять: настал желанный миг;
Ижорский! на твою растерзанную душу
С победным хохотом отчаянье обрушу
И — размозжу ее!
(Ижорскому, который между тем очнулся) Ты насмерть ранен.
Ижорский Так;
Я приближение студеной смерти чую:
Но ты, чего ты хочешь, злой призрак?
Кикимора Ты жизнь провел примерную, благую:
Желаю слушать исповедь твою.
Ижорский Лукавый, черный дух! меня ты не встревожишь:
Вот господа тебе в свидетели даю,
Я осудил себя, и строже, чем ты можешь, —
Так! я сгубил себя; без чуда я навек
Погибнул, но мне голос сердца рек:
«Есть чудеса!» — Пускай же человек
Не в силах сам собой делами покаянья
Достигнуть выкупа от вечного страданья,
Ужель и всемогущий изнемог?
Ты повторяешь: «Грозный бог
Послабник ли грехам? — он справедлив и строг!»
Благ он и справедлив, — мы рук его творенья,
Просились в жизнь не мы из недр небытия,
И вот, хотя душа моя
Вся тает, вся дрожит, а детски верю я
Святому таинству христова заступленья;
Увы мне! мерзостен я самому себе,
Но весь я предаюсь твоей благой судьбе,
Тоскую и прошусь, мой господи! к тебе:
Нет! и меня же ты не создал на мученья,
Ты, ради сына, слух склонил к моей мольбе,
И вот же, вот послы любви и примиренья!
В мерцании луны
С небесной вышины
Два ангела слетают;
Их лик блажен и тих,
Венцы на челах их,
Одежды их сияют;
В их взорах свет,
В чертах их нет
Ни даже следа гнева.
Маня, летят,
Летя, манят
И юноша и дева!
Блаженный час!
Вновь вижу вас,
Привету милых внемлю:
Зовет отец!
Иду — конец!
Я бросил грех и землю!
Лучи месяца освещают два прекрасных призрака, похожих на Лидию и Веснова; Кикимора, постепенно бледнея, исчезает от их чистого сияния. Ижорский умирает, простирая к ним руки. 1826 — 1841
ПРОКОФИЙ ЛЯПУНОВ
Земляной и часть Белого города заняты русскими; Кремль еще в руках поляков.
ДЕЙСТВИЕ I
Сцена 1
В Москве на Арбате. Ночь. В простой избе Прокофий диктует, Феодор Ляпунов и Кикин пишут. На столе шлем Прокофья.
Прокофий «Разбойный и земской приказ устроить,
Как прежде смут то было на Москве;
А кто кого убьет без приговора
Земского, самого того казнить».
Статья последняя: «Бояр же тех
Для всяких дел земских и ратных мы
В правительство избрали всей землею,
А буде те бояре не учнут
По правде делать дел земских и ратных
И нам прямить не станут, вольно нам
За кривду их сменить и вместо их
Иных и лучших выбрать всей землею».
Вот, Кикин, главное, о чем просить
Земскую думу надоумить должно.
Кикин Заруцкий взбесится.
Феодор Пускай себе!
Кикин И князь не всем доволен будет.
