Свою Утопию, свой идеал
Осуществить у нас нелепый, невозможный,
Ошибся, не успел и — проклинает нас;
Другой же человек, всегда, везде ничтожный,
Теперь кричит, что он Элладу спас,
Что мы народ неблагодарный,
Что недостойны мы его услуг;
А третий с самого начала был коварный,
Своекорыстный, ложный друг...
Вы...
Ижорский Я не лучше их: пересказать ли повесть
Моих ужасных дней?
К чему? — Граф, знайте: Немезиду, совесть
Умилостивить кровию своей
Я здесь надеялся; внушала мне отвагу
Не чистая любовь к святыне и ко благу;
Мятежник гордый, но бессильный и слепой,
Я, чтоб не быть ни одного мгновенья
Глаз на глаз с внутренним своим судьей,
Со скрежетом бросался в дикий бой,
В неистовую оргию сраженья, —
И вот обманут: я с самим собой
Не мог расстаться.
Барба-Яни Вы несправедливы:
Не спорю, что нечистые порывы
И здесь порою возмущали вас;
Но, если уж однажды, в грозный час
Святого пробужденья,
Вы с ужасом свои познали заблужденья,
Вскочили и взялись за наш священный меч,
Вы не могли средь бурь, опасностей и сеч
Искать единого самозабвенья, —
(взяв его за руку) Вы лучшего желали, милый сын;
Да! вы стремились к лучшей, высшей цели,
Вы искупить свои вины хотели...
Друг, — искупить их может Он один!
(Помолчав) Вы нужны мне, мне жаль расстаться с вами:
Скажу, как ваш бессмертный Ляпунов,
Что здесь, среди злодеев и глупцов,
Я действую и зижду под ножами.
Но веку нашему необходим пример,
И буде вас зовет души влеченье,
Ступайте: иногда смиренный калуер
Потребнее земле, чем Гектор и Гомер;
Сам бог больным сердцам дает уединенье.
ЯВЛЕНИЕ 2
Богато и со вкусом убранный кабинет журналиста.
Журналист
(в щегольском утреннем наряде сидит перед столом и кусает перо) Я, право, горе-журналист:
Не оберусь досады, хлопот, дела;
Едва одна статья поспела,
Исчеркивай опять каракулами лист!..
И для чего? для славы?
Попали! Венская карета нам нужна,
Любовница, и не одна,
Шампанское мне нужно, ложа, дача;
А слава к этому всему — придача.
Да все-таки я горе-журналист:
Речист и едок мой антагонист,
Мне должно отвечать, и желчи-то — спасибо! —
Не занимать мне; но
Я у министра не бывал давно:
Вот съездить бы к нему, а держит диатриба!
Когда теперь не напишу ее,
Все скажут: «Сознает бессилие свое,
Боится, уступил, и впрямь, ему ли
Бороться с Менцелем?» — Чтоб черти вам свернули
За пересуды, за мою тоску,
Любезные читатели, башку
Неугомонную! — Так, публику-старуху,
Хоть удавись, а надо рассмешить:
Ей-богу, нелегко весь век свой шутом быть!
Прибегнешь поневоле к духу
Служебному, который выручал
Не раз меня... Пусть пишет мой журнал
И над соперником доставит мне победу,
Я между тем в воксал,
Потом к его сиятельству поеду.
Дух, который в виде змея
В спальню к Свифту заползал,
А затем в стенах Фернея
Желтою осой жужжал!
Клеветник бесчеловечный,
Лжец и отрицатель вечный!
Весь, и телом и душой,
Я холоп твой, весь я твой:
Ведь и я же для забавы
Отравляю честь и нравы,
Ведь и я сушу сердца;
Я отвергся от творца,
От небесной, чистой славы,
От глубоких дум и чувств,
От наук и от искусств, —
Ты предстань мне, дух лукавый!
С камина соскакивает одна из китайских кукол, которыми он уставлен, и оборачивается в Кикимору.
Кикимора Вот я, писака! а чего
Ты хочешь от владыки своего?
Журналист Почти что ничего:
Работник ваш — безмолвный раб покорный...
