Свой рдяный лик на миг опять явило;

Но черный облак быстрый ход простер

И преждевременною тьмою нощи

Грозит задернуть холм, и дол, и рощи,

И град, то погасающий, то вдруг

Златимый беглым блеском. Мрачен юг,

Восток и север мраком покровенны,

И нити мрака, ветром окрыленны,

По тверди тянутся; вот и закат,

Мгновенье каждое затканный боле,

Темнеет, тускнет; потемнело поле;

Весь мир бесцветной ризой мглы объят.

Вдруг молния, — протяжный гром грохочет,

Отзывом повторился перекат;

Иной сказал бы: это бес хохочет

Над ужасом трепещущей земли.

Не умирает гул в глухой дали:

Им, возрожденным беспрестанно снова,

Трясется беспрестанно гор основа.

Склонил чело на жилистую длань

И молча смотрит иудей на брань

И внемлет крику бешенства мятежных

Стихий, бойцов в полях небес безбрежных.

С какой-то томной радостию слух

Печального впивает речи грома:

Из персей рвется жизнь его, влекома

Призывом их; ненасытимый дух

Дрожит и алчет сочетаться с ними

И вдаль стремится, в беспредельный путь,

И крыльями разверстыми своими

Теснит его стенающую грудь.

Но он не понял, чадо ослепленья,

Души своей святого вожделенья, —

На все вопросы сердца там ответ,

Единственный, отрадный, непреложный;

Его зовет и манит вечный свет,

А взоры он вперяет в прах ничтожный.

К земле уныние гнетет его;

Он так вещает: «Солнце дня сего!

Подобье ты минувшей нашей славы:

Как ночь простерлась над лицом твоим,

Так на лицо Давидовой державы

Всепожирающий, ужасный Рим

Набросил ночь орлов своих крылами!

Взойдешь и заблестишь заутра ты,

Сразишь победоносными лучами,

Разгонишь светом рати темноты...

Но мы, мы позабыты небесами!

Нам дня не будет... Строгий Иоанн

Лишь обличал неправды жизни нашей,

Лишь гром метал на злобу, на обман,

Нам лишь грозил господня гнева чашей;

Вотще мы вопрошали: «Или ты

Обетованный царствия наследник?»

От имени пророка проповедник

Отрекся даже. Тут из темноты,

Из Галилеи, области презренной,

Смешением с кровью чуждой помраченной,^[78]

Великий гром за молнией своей,

За Иоанном он, непостижимый,

Превознесенный, славимый, гонимый,

Исшел — и поразил сердца людей!

И ныне третий год, — и вот немые

Приемлют речь, приемлют свет слепые,

Глухие паки обретают слух,

И удержать заклепы гробовые

Не могут мертвых, и нечистый дух

Неодолимым Словом изгоняем...

Сомнением я долго был смущаем,

Но наконец, благоговея, рек:

«Нет! Он не нам подобный человек;

Он тот, кого от бога ожидаем! —

Почто же медлит? Скоро ль, скоро ль он

Венец Давида на себя возложит,

Шагнет — и власть языков уничтожит

И свободит поруганный Сион?»

И встал и пред усиленной грозою

Отходит в храмину, но не к покою,

А да питает в лоне тишины

Обманчивые, дерзостные сны.

Кто там, путем потопленным и поздным,

Точа с развитых кудрей и брады,

Напитанной дождем, ручьи воды,

Идет, спешит под завываньем грозным

Свистящих ветров, яростных громов?

Под Агасверов неприютный кров

До возрожденья сладостной лазури

Кто уклониться пожелал от бури?

Его увидел с прага Агасвер,

Стоит и смотрит; руку тот простер,

Рукою машет, и, сдается, крылья

Ногам хотят придать его усилья.

В туман ненастья мещет иудей

Пришельца испытующие очи,

Я вот, среди взволнованных зыбей

Борьбой стихий усугубленной ночи,

Нечуждые одежду, поступь, стан

Распознает: так точно! то Нафан,

Всех тайн его участник, всех советов,

Клеврет, ему дражайший всех клевретов, —

И к страннику навстречу иудей

Бросается, заботою подвинут,

И нудит с лаской под навес дверей;

Из ризы влагу, от которой стынут

Трепещущие члены пришлеца,

Желает выжать; но, не отраженный

Защитой дома, льяся без конца,