Вотще, вотще тогда усилья:

Уж не поднимется с земли!

Нет! дни те для меня прошли,

В которые, неутомимый,

И князю и стране родимой

И я служить способен был.

Не даст ли бог иных мне крыл?

Не время ли к нему, к благому?

К владыке крепкому, живому?

Томлюсь и жажду! Как под тень

К источнику воды олень

Желает из степи палящей,

Так, воспален тоской горящей,

Стремлюсь к единому, к нему!»

— «Завесу с вежд твоих сниму:

Ты край прельщенья ненавидишь;

Но — в нем утех уже не видишь,

Но — обманул тебя тот край.

Нет, друг! стезя иная в рай.

Ты в силах ли в часы моленья

За тех, которых оскорбленья

Отяготели над тобой,

Нелицемерною душой,

Любовью чистой окрыленный,

Взывать к правителю вселенной?

Когда же ты и за врагов

Ему молиться не готов,

Тогда не можешь дать залога,

Что ищешь ты в пустыне бога».

Так отвечал седой мудрец,

Проникший в глубь людских сердец,

Муж опытный и прозорливый,

Который мрак изведал лживый

Вертепов, где игра страстей

Привыкла крыться от очей.

Под мировым огромным сводом

Пред пышным солнечным восходом

Лежит святая тишина;

Журча, не пробежит волна

В реке, стеклу подобно гладкой;

Дается сон и самый сладкий

Пред пробуждением земле;

Луга и горы в влажной мгле,

И дол и небо в ожиданьи,

Пока в торжественном сияньи

Из моря разноцветных зарь

Не выплывет природы царь:

Так точно старцево вещанье

Повергло Юрия в молчанье;

Он строгий взвешивал глагол;

Прилив и дум и чувств борол

В нем дух, с собою несогласный;

Он долго пребывал безгласный;

Но вот промолвил наконец:

«Притворство чуждо мне, отец!

И не таю: я силой скуден;

Тяжел же долг и подвиг труден,

Взложенный на меня тобой;

Но укрепит создатель мой

Изнемогающую душу.

Клянусь, — и клятвы не нарушу:

Врагов прощаю; за врагов

Ему молиться я готов».

Взошло в груди его смиренной

Светило жизни обновленной;

Взошло — и бросило свой луч

Прекрасный, дивный из-за туч

И над свинцовой мглой страданья

В венце чудесного сиянья

Свое бессмертное чело,

Как победитель, вознесло!

Взирал пустынник с умиленьем

На юношу и, вдохновеньем

Предведенья объятый вдруг,

Воскликнул: «Сонм господних слуг

Возникнет здесь в немой пустыне!

Кладешь основу той святыне

И в ней уснешь желанным сном...

Ты взял свой крест, и под крестом

Любовь Христа в тебе созрела.

О сын мой! из темницы тела

Изыду вскоре; близок час —

И ангела услышу глас:

Мне кончились земные лета.

Но бог дает тебе клеврета,

Сподвижника: найдешь его

Под кровом скита моего.

Друг! и ему мечты, надежды,

Обманы, ложь слепили вежды,

Ты враг ему, а он тебе.

Хвала таинственной судьбе!

Благая вас соединила,

Да возрастет в обоих сила,

Да примешь ты клеврета стон

И да тебя утешит он!»

И вот идет за старцем Юрий.

Утихла ярость зимней бури,

И уж рассеян мрак ночной

Над лесом, долом и горой;

Уж день родился: он не красен,

Как мощный вешний день, а ясен;

Не сыплет утро в путь свой роз,

А в серебро одел мороз,

В сверкающий алмазом иней

Седые сосны; в тверди синей

Пожара нет, а все светло, —

И все страдальцу предрекло:

«Мятеж и твоего ненастья

Пройдет, и серафим бесстрастья

В уединении святом

Покроет и тебя крылом».

Но вот и скит, приют отрадный

Больной души, покоя жадной;

И кто же дверь им отворил?

Кто их приветствует? — Ермил.