Ты как живёшь?» – «Я», отвечал Барбос,

Хвост плетью спустя и свой повеся нос:

     «Живу по-прежнему: терплю и холод,

               И голод,

     И, сберегаючи хозяйский дом,

Здесь под забором сплю и мокну под дождём;

          А если невпопад залаю,

          То и побои принимаю.

     Да чем же ты, Жужу, в случа́й попал,

     Бессилен бывши так и мал,

Меж тем, как я из кожи рвусь напрасно?

Чем служишь ты?» – «Чем служишь! Вот прекрасно!»

     С насмешкой отвечал Жужу:

«На задних лапках я хожу».

     Как счастье многие находят

Лишь тем, что хорошо на задних лапках ходят!

Кошка и Соловей

     Поймала кошка Соловья,

     В бедняжку когти запустила

И, ласково его сжимая, говорила:

     «Соловушка, душа моя!

Я слышу, что тебя везде за песни славят

     И с лучшими певцами рядом ставят.

          Мне говорит лиса-кума,

Что голос у тебя так звонок и чудесен,

     Что от твоих прелестных песен

Все пастухи, пастушки – без ума.

     Хотела б очень я, сама,

          Тебя послушать.

Не трепещися так; не будь, мой друг, упрям;

Не бойся: не хочу совсем тебя я кушать.

Лишь спой мне что-нибудь: тебе я волю дам

И отпущу гулять по рощам и лесам.

В любви я к музыке тебе не уступаю

И часто, про себя мурлыча, засыпаю».

     Меж тем мой бедный Соловей

     Едва-едва дышал в когтях у ней.

     «Ну, что́ же?» продолжает Кошка:

     «Пропой, дружок, хотя немножко».

Но наш певец не пел, а только что пищал.

          «Так этим-то леса ты восхищал!»

          С насмешкою она спросила:

          «Где ж эта чистота и сила,

     О коих все без-умолку твердят?

Мне скучен писк такой и от моих котят.

Нет, вижу, что в пеньё ты вовсе не искусен:

          Всё без начала, без конца,

Посмотрим, на зубах каков-то будешь вкусен:

          И съела бедного певца –

          До крошки.

Сказать ли на ушко, яснее, мысль мою?

     Худые песни Соловью

          В когтях у Кошки.

Рыбья пляска

               От жалоб на судей,

          На сильных и на богачей

               Лев, вышед из терпенья,

Пустился сам свои осматривать владенья.

Он и́дет, а Мужик, расклавши огонёк,

     Наудя рыб, изжарить их сбирался.

Бедняжки прыгали от жару кто как мог;

     Всяк, видя близкий свой конец, метался.

          На Мужика разинув зев,

«Кто ты? что делаешь?» спросил сердито Лев.

«Всесильный царь!» сказал Мужик, оторопев,

«Я старостою здесь над водяным народом;

     А это старшины, все жители воды;

          Мы собрались сюды

Поздравить здесь тебя с твоим приходом». —

«Ну, как они живут? Богат ли здешний край?» —

«Великий государь! Здесь не житьё им – рай.

     Богам о том мы только и молились,

     Чтоб дни твои бесценные продлились».

(А рыбы между тем на сковородке бились.)

«Да отчего же», Лев спросил: «скажи ты мне,

Они хвостами так и головами машут?» —

«О, мудрый царь!» Мужик ответствовал: «оне

От радости, тебя увидя, пляшут».

Тут, старосту лизнув Лев милостливо в грудь,

Еще изволя раз на пляску их взглянуть,

     Отправился в дальнейший путь.

Крестьянин и Лошадь

     Крестьянин засевал овёс;

     То видя, Лошадь молодая

     Так про себя ворчала, рассуждая:

«За делом столько он овса сюда принёс!

     Вот, говорят, что люди нас умнее:

Что́ может быть безумней и смешнее,

          Как поле целое изрыть,

          Чтоб после рассорить

     На нём овёс свой попустому?

Стравил бы он его иль мне, или гнедому;

Хоть курам бы его он вздумал разбросать,

Всё было б более похоже то на стать;

Хоть спрятал бы его: я видела б в том скупость;

А по́пусту бросать! Нет, это просто глупость».

Вот к осени, меж тем, овёс тот убран был,

И наш Крестьянин им того ж Коня кормил.

     Читатель! Верно, нет сомненья,

Что не одобришь ты конёва рассужденья;

Но с самой древности, в наш даже век,

          Не так ли дерзко человек