— Затем. Осторожность не помешает. Твой командир скорее всего тоже не дурак. И на встречу с «надежным человеком» сам не пойдет. Да и я не хочу рисковать. В городе неспокойно. Обсудим все по телефону, там решим, как быть. Ну что ты так на меня смотришь? Притащишь к своим, тебя же и шлепнут за такую беспечность. Доверять никому нельзя.

Курчавый отвел глаза. Дархан подошел к нему.

— Послушай. Я понимаю. Телефон может выдать местоположение звонящего. Потому то я и буду звонить со случайного номера. И вы можете. Лишь на одну беседу. Не надо давать номер, который привязан к вашему штабу или логову. Найдите случайный.

Курчавый посмотрел на Дархана.

— Когда позвонишь?

— Каждый день буду звонить с 12:30 до 12:31. Если не смог, что-то пошло не так. Меняйте номер. Пишите новый. Все ясно?

Курчавый пожал плечами. Дархан, приоткрыв дверь, осмотрелся, прислушался и только после этого покинул убежище.

Дархан смотрел в бинокль на белую стену. Может весенние дожди смыли надпись? Но нет. Он приходил сюда уже который раз и все без толку. В городе стало чрезвычайно опасно. Голод, грабежи, поджоги. Патрули убрали со дворов. Но по улицам шатались пьяные, а может и обдолбанные отморозки, которые даже не удосуживались отметить себя широкими голубыми повязками. Люди попрятались по домам, то и дело слышались выстрелы. Значит покоя не было нигде.

Зато госбанк гулял и гудел, словно в последний раз. Дархан не раз наблюдал за ним с последнего этажа давно уже заброшенного «Детского Мира». Стоило ночи спуститься на город, как в госбанке зажигались огни от всполохов бесчисленных костров. Кричали проститутки, раздавались гогот и звероподобное улюлюканье. Однажды Дархан слышал нестройное бряцанье гитары, фальшивый скрип трубы и дикий смех благодарных зрителей.

Ближе к трем ночи шоу доходило до пика. Дархан крепко запомнил огромный костер на крыше, пламя которого освещало дикую толпу, которая под радостные вопли заставила спрыгнуть с крыши одного за другим троих мужчин, тут же разбившихся о засыпанную кусками бетона и строительным мусором площадку у входа.

В бинокль хорошо было видно, как завывают то ли от радости, то ли от дурости шлюхи, на обнаженные тела которых были накинуты плащи и куртки кавалеров. Кавалеры пили из бутылок, морщились, делились со шлюхами, пытались не то танцевать, не то ухаживать за дамами, которые под утро спешно покидали здание госбанка с сумками, полными снеди.

На одну из таких Дархан, полночи наблюдавший за банком, нарвался, пытаясь найти в городе хоть какое-то пропитание. Бросив сумку, шлюха спешно рванула прочь, лишь через сотню метров завопив о помощи.

В сумке были консервы, вяленое мясо, кривой, плохо выпеченный, но все же хлеб, бутылки не то с бульоном, не то с какой-то иной зеленоватой жидкостью. Дальше рассматривать не было времени, схватив сумку, Дархан помчался к своим.

Дархан вернулся поздно. Еды в тот день раздобыть не удалось. Зато нашел в одной из квартир целый отрез вполне сносной ветоши. Похлебал жидкого бульона из вяхиря и не раздеваясь, лег на кровать.

— Ах, да. Передай ей, — Дархан протянул, читавшему в свете лучины, Алмазу, пыльную книгу без обложки.

— Румпельштильцхен, Шиповничек, Сыновья разбойника, — сказал Алмаз, листая книгу.

Захлопнув томик, Алмаз отнес его Шаре. Та, вцепившись в подарок, начала сыпать словами благодарности.

С того самого дня, как Закировцы похитили Алмаза, с Шарой творилось что-то неладное. Нет, со здоровьем, все было как всегда. Шара и до помутнения болела часто и сильно. Но вот с головой… Шара все время пропадала у приемника. Беседовала с Роем, рассказывала ему сказки, молила о прощении, спрашивала, как помочь. Рой отвечал ей что-то невпопад, Дархан и Алмаз какое-то время еще пытались сверяться с Бебахтэ, а потом плюнули на это дело. Они не могли поймать Артықа, а значит — помочь Рою.

Честно и кратко описали они ситуацию в городе — власть сменилась, Артықу вновь приносят жертвы. Они вынуждены прятаться в квартире, потому что новая власть творила лютый беспредел, стреляя в людей прямо на улицах. Рой им тогда ничего не ответил. А может и не услышал. Шара же все больше и больше увлекалась своими беседами — исповедями, а в последние недели взяла за моду читать сказки и детские повести. Трудно было понять, нравится Рою это или нет. Изредка отвечал он ей пятьдесят восьмым Зулфаятом, который гласил, что и у козленка есть мать.

Засыпая, Дархан слышал, как Шара с выражением читает Рою сказку «Камбала-Рыба».

Дархан с Алмазом оглядывали чердак, на котором заметно поубавилось вяхирей. Там, в темном углу, еще жались-ворковали сизые бедолаги, но Дархан запретил их трогать.

— Видать в городе их стреляют. Жрачки нет, вот и охотятся на наших птиц.

Алмаз поправил свои несуразные очки, словно от этого зависело вернутся вяхири на чердак или нет.

— Может расчистить тут все. Нанести земли. Засеять?

Дархан пожал плечами.

— Мысль хорошая. Можно даже теплицу построить, чтобы круглый год жратву выращивать. Схожу в библиотеку, поищу книги по садоводству, агрономии, ботанике, устройству теплиц. Привыкли мы к ним, — Дархан беззлобно швырнул крохотный камешек в темноту, — особо не обижали. В стужу таскали сюда матрасы, от кошек все проволокой загородили.

Алмаз вспомнил, как вяхири жались, гугукали, но с чердака не улетали. Он выбирал парочку пожирнее на ужин и уходил, не трогая других. Тогда птиц было много и, казалось, что их запас не иссякнет никогда. Изредка позволяли себе лакомиться яичницей. Считали, погубят молодняк, птицы обидятся, улетят отсюда навсегда. А теперь их тут почти не осталось.

— Дархан. Я коробку приготовил, ветошь на лоскуты порвал, на дно накидал. Давай схожу по другим чердакам, наберу яиц. Принесу сюда, вдруг вылупятся?

Дархан пожал плечами. Он не знал, остались ли тут самки. Да и будут ли их птицы высиживать чужие яйца.

— Если пойдешь, то только по нашим окрестностям. И осторожнее. Эти придурки чуть не каждый день по городу шастают. Нас только и спасает, что вымерло все тут, вряд ли кто по соседству остался. А лучше — меня дождись.

Алмаз крепко пожал плечо брата.

— Дареке. Не ходи к стене. Нет никакого телефона. Либо передумали. Либо решили тебя в команду не брать. А может и поубивали их всех давно. Сам же сказал, помощь так и не пришла.

Дархан кивнул головой. Братишка говорил дельные вещи. Но Дархан все равно пойдет. Потому что по-другому нельзя. Потому что если сдастся, уступит, то уже не найдет в себе сил продолжать борьбу. Еще неделю, максимум две. А потом — будет ходить к стене раз в месяц. А потом — раз в квартал. Но будет. Поправив бинокль, Дархан стал спускаться по лестнице вниз.

Два — Два — Пять — Ноль — Ноль — Три. Цифры были яркими, заметными даже без бинокля. Дархан увидел их уже на втором этаже. Ах, как стучалось сердце. Он вспомнил код — пять — два — шесть — четыре — три — один. Итак (Дархан застрочил в блокноте) — первая цифра номера — это три, вторая — два (Дархан на секунду задумался), третья цифра — ноль. Четвертая тоже ноль (Дархан начал сомневаться), пятая цифра — два, а шестая — пять. Стало быть — тридцать два — ноль-ноль-двадцать пять. Он поднялся еще на этаж. Здесь, спрятанный в тайнике, лежал рабочий телефон. Дархан достал телефон, оторвал фальшивый, набитый им нарочно плинтус, обнажив розетку.

Дархан с учебки еще знал ее название — РТШК-4 — розетка телефонная штепсельная с конденсатором. Почему штепсельная и где у нее конденсатор, Дархан никогда не интересовался, но звучное название запомнил навсегда. Шуруп посреди четырех отверстий и пятое, потолще, сбоку — такие розетки были у всех, кто пользовался дисковыми, а потом и кнопочными телефонами.

Разорвав полиэтилен, Дархан вытащил на свет яркий, салатового цвета дисковый аппарат. Он нашел его давно и берег среди других побратимов на квартире. Вот где пригодился. Дрожащими руками Дархан набрал номер. Ту-ту-ту… Никто не поднимал трубку.