А это кто? Фотографировали сверху. Возможно с окна больницы. Фото нечеткое. Какие-то люди в ОЗК, что-то несут. Врачи сбились робкой стайкой у ворот, смотрят на чужаков отстраненно. А те хозяйничают. Двое методично грузят какие-то ящики в необычный фургон. Даже по фото видно — фургон массивный, бронированный, колеса утоплены под железный щит. Странные нашивки на рукавах. Отсюда не разглядеть. А этот, видать командир, указывает рукой на дорогу. Рядом с ним полицейский в майорских погонах. Смотрит отрешенно, непонимающе. Он тут не хозяин. Живописное фото.

Дархан листал дальше и дальше. Больше он не видел странных людей в костюмах ОЗК. Проснулась Шара, захотела пить. Дархан, выдернув фотографию из альбома, подал Шаре ковшик. Напившись, она снова закрыла глаза. Дархан приблизил фото к ее лицу и тихо тронул за руку.

— Кто это? Американцы?

Шара помотала головой. Сказала тихо, слабо.

— Наши. Помощь от государства.

— Какая помощь? Они тоже тут?

Шара прикрыла глаза.

— Смутно помню… десятки автобусов въехали в город. А за ними какие-то фургоны. Вон, на фото один из таких. Закир говорил, еще броневики были, я не видела лично. Остановились у здания акимата, а когда узнали, что власти покинули город, добрались и до нас.

Шара, взяв руку Дархана, приблизила ковш с водой к губам и сделала еще пару глотков.

— Работали споро, с нами почти не разговаривали. Вместе с остатками местной полиции всех задержали и прежде всего заставили написать подробные списки покинувших город. Нам ничего не предъявляли, ни в чем не обвиняли. Спорящих и любопытных куда-то отводили. Потом, правда, отпустили. К пропаже вакцин отнеслись подозрительно спокойно. Да мы ничего и не скрывали. Готовы были к любой расплате, только бы закончить этот кошмар.

Закира часто дергали. Заставили дать списки всех умерших от инфекции. Вот тогда-то Закир и сообщил, что не было там ни одного взрослого. Или старика. Или хотя бы младенца. Кто-то может и умирал, да вот только не от инфекции. Уж не знаю, как у них это получилось, только все захоронения они перекопали, трупы изъяли и захоронили на месте городского пруда, на выезде из города.

— А пруд куда делся?

— Осушили. За четыре дня. И не пруд это вовсе. Так — отстойник для воды, скорее. Не знаю, меня там не было.

Шара, оперившись горячей сухой рукой о колено Дархана, с трудом села на кровати. Схватив кофту с брошью со стула, стала медленно застегивать гигантские пуговицы. Руки ее тряслись, за время болезни Шара совсем исхудала. Сказала тихо, почти шепотом.

— Погибло шестьсот восемьдесят четыре ребенка. Шестьсот восемьдесят четыре. Самое страшное — это пустота. Информационный вакуум. Радио и телевиденье давно были отрублены. Но и приехавшие нам ничего не говорили.

— Приехавшие, это спецвойска? В комбинезонах ОЗК?

Шара устало махнула кистью.

— Они самые. Мы их белыми костюмами называли. Не перебивай, лучше дай мне еще попить.

Напившись, Шара продолжила:

— Республиканских газет не ввозилось с того самого дня, как вспыхнула эпидемия. Местные еще печатались с грехом пополам, но и там ни слова. Лишь предостережения от новых властей да просьба сохранять спокойствие. Кто-то пытался покинуть город, но он был плотно оцеплен. Везде стояли кордоны. Однажды Закир, отправляясь в очередной рейд с приезжими, услышал в их гремящей рации новость, что где-то в Африке вспыхнула невиданная до сей поры вспышка Эбола и правительства соседей не знают, что с ней делать.

— Может наврал?

Шара пожала узкими плечами.

— Кто его знает? Да и какое это теперь имеет значение.

Проснулся Алмаз, раздул жаровню и придвинул к кровати Шары. Словно не замечая его, она продолжила.

— Однажды утром мы услышали жуткий гул, будто взорвалось нечто грандиозное. Во многих домах повылетали стекла, падала мебель, трескалась штукатурка на стенах. Все повыскакивали из домов, но в городе не было ничего подозрительного. Я тут же позвонила Закиру (городской к тому времени уже работал), но и он ничего не знал. В воздухе пахло гарью и илом. И на этом все.

Шара придвинула ногой жаровню ближе к себе.

— Мы так и не увидели, как и когда уехали белые костюмы. После странного взрыва их никто и никогда уже не видел. С ними исчезли те жалкие остатки городской администрации, что еще были в городе. Люди спешно паковали вещи, заправляли машины. Никаких кордонов, даже блокпосты осиротели без привычных инспекторов ГАИ.

Я покидала город с соседями с четвертого этажа. Хорошие, отзывчивые люди. Они меня безумно уважали, забрали с собой. Вот они, я с ними, да еще и невестка. Сын был в Караганде по работе. Далеко не уехали. На четвертом километре оторвало колесо. Летели кубарем. Невестка со мной сидела на заднем. Погибла сразу. Голова, ударившись о дверцу, треснула словно арбуз. Соседи мои тоже недолго мучились. Я пыталась помочь, но при первом же осмотре стало понятно — конец. Я шла обратно в город и ничего не соображала. Кровь струилась из головы, мимо меня на бешенной скорости проносились машины, а мне и в голову не приходило свернуть на обочину. Когда дошла до поста, насчитала шесть аварий. И ни одного выжившего. Закиру тоже не повезло. Точнее ему-то и повезло, если можно назвать везением разбившийся вместе с семьей «рафик».

Шара рассказывала спокойно, иногда Дархану казалось, что она ухмыляется. Старуха грела ноги у жаровни и печально смотрела на угольки.

— Кто-то уходил пешком. От таких оставались лишь растерзанные тела. Собаки ли на них нападали, волки, храбрецов проверить не находилось. А потом стали пропадать люди. В квартирах. Из теплых постелей. Находили измученные, обезображенные тела. И это было самым страшным. Потому что никто не знал, как защититься.

Шара глубоко, не стесняясь зевнула, будто рассказывала о воскресной поездке на дачу. Легла в постель, Алмаз укутал ее теплым одеялом. Обернувшись к Дархану, Алмаз тихим голосом сказал.

— Поспи, братка. Я подежурю.

Дархан старательно исписывал страницу за страницей вереницами цифр, услышанных по радио. Он быстро установил, что цифры передаются в разное время, но всегда не более пяти-семи минут в день. Затем радио пищало, иногда, на короткое время даже замолкало. Поначалу они все еще выбегали из квартиры, но постепенно привыкли.

Дархан беседовал с радио, просил вступить с ним в контакт другими способами, предлагал закрепить «да» за цифрой «сто», а «нет» — за «двести». Но радио упорствовало в своем вещании и не хотело подчиняться его правилам. Каждый день Дархан отправлялся то в книжную лавку, то в киоск, то в колледж, надеясь разыскать Бебахтэ. Увы, попытки не увенчивались успехом. Чаще всего его ждала мракобесная пустота книжных полок. Иногда попадались кое-какие, завалившиеся за шкафы, спрятанные на верхотуре чудом не рухнувших стеллажей, подложенные под шаткие ножки парт книжки, но Бебахтэ среди них не было. Впрочем, Дархан и этому был рад. С жадностью кладоискателя отыскивал интересные тома, которые прочитывались за пару вечеров.

Несколько раз Дархан нарывался на закировские караулы. Дархан давно уже приучился избегать их, изучил их повадки и тропы. Опасность, конечно, была. Радовало одно. Закировцы — явно не те, кого интересуют книги, в местах, интересующих Дархана, пересечься они едва ли могли.

Стремительно приближалась зима. Выпадет снег и трудно будет прятать следы. Да и обуви у Дархана зимней не было. В своих сталкерских рейдах он пытался отыскать брату очки. Пару раз набрел на целые залежи — в часовой мастерской и в заброшенном среди пустынных улиц, заколоченном фанерою ларьке среди аудиокассет. Увы, Алмазу ничего не подходило, хотя Шара и оставила у себя парочку несуразных, но вполне годных «телевизоров».

В одном из своих походов Дархан наткнулся на столб, к которому прицеплены были десятки объявлений. Не было там слов «продам» или «куплю». Только «сменяют». Почему во множественном числе, да еще и в третьем лице — Дархану было невдомек. Вспомнились лишь северные газеты из прошлого. Там тоже почему-то писали «продадут дом». Да и ладно. Сменяют баллон хлорки на двадцать шесть консервов тушенки. Сменяют мужские теплые брюки с начесом на четыре полки из ДСП. Сменяют лекарства. Сменяют детские игрушки, сменяют микроскоп. Где-то написаны были телефоны. Где-то меняла обещал приходить сюда каждую среду за сорок минут до комендантского часа.