Закир сдал сам и заставил сдать всех своих бойцов кровь на анализ. Удостоверившись, что инфекции нет, спросил, что делать. А мы и сами не знали, что же делать. Сорти считалась побежденной, протокол предусматривал лишь вакцинацию. О лечении и не думали. Пока суть да дело — разделили остатки вакцины поровну. Я отказалась. Взяла всего несколько ампул. Потому что одна уже бродила в моих венах, а родственники, слава Богу, были далеко отсюда. Повторные заборы крови показали странные результаты. Куда-то делась острая форма, зато хроническая бурлила так, словно болели мы несколько лет. Спешно листали иностранные журналы и методички, искали ответ. Я пыталась звонить коллегам в Американскую лабораторию, но кто-то отрубил межгор. Думаю, администрация пыталась любыми путями угомонить шумиху. Тем временем Закир спустился в столовую, организовал какую-то еду. А ночью медсестра, вскрыв окно в лаборатории, ворвалась в клинику и разыскав нас, под дулом пистолета затащила в ординаторскую.

— Откуда у нее пистолет?

— Супруг. Полицейский.

— Супруг тоже был с ней?

— Нет. Пришла одна, но натворила бед. Застрелила завхоза, пытавшегося сбежать. Выстрелила в живот ничего не понимающему, прибежавшему на шум Закиру. Кричала, что мы воры и аферисты и вся страна узнает о нашем преступлении. В конце пыталась застрелиться. Но передумала. Выстрелив в старшую лаборантку, заставила отдать вакцину. Кто-то в испуге протянул ей пару ампул. Так, обойдя каждого, забрала остатки вакцины и скрылась. Я слабо помню, что тогда творилось, я силой прижимала ветошь к простреленному животу Закира и умоляла его не терять сознания. Уже потом, когда в операционную ворвалась дикая разъяренная толпа, я поняла, ситуация вышла из-под контроля. В городе началась эпидемия.

Шара встала со своего кресла, подошла к флакону со спиртом, налила себе треть стакана, разбавила немного водой и медленно, в четыре глотка выпила. Дархан просил продолжить историю, но Шара на негнущихся ногах, ушла в темноту комнат. Вскоре она вернулась, неся большой, коричневый альбом, прихваченный из клиники. Она долго и упоенно листала его. Подозвав Дархана, она ткнула пальцем в выцветшее от времени фото. На деревянных козлах рядами лежали исхудавшие трупики с выпученными, влажными глазами. От Шары разило спиртом, но она пила еще и еще.

— Переболели почти все. И кто-то очень тяжело. А мы не знали, что делать. У нас, первых переболевших, а возможно вовремя привитых выработался устойчивый иммунитет. Другие этим похвастать не могли. Сорти творила с людьми, что хотела. Не признавала никаких законов — не медицинских, не человеческих. Весь город стал страной глухих, слепых, увечных. Случались и гангрены, словно от диабета.

Взглянув на фото, Шара любовно погладила жуткие трупы.

— Она погубила детей. Не помню, чтобы во время пандемии погиб хотя бы один взрослый.

Шара вновь принялась листать страшный альбом. Похороны, похороны, снова похороны. Сразу девять вырытых ям в один ряд. Ямы небольшие, аккурат с черенок валявшейся рядом лопаты.

— Когда и как в этом аду сбежала администрация, я не знаю. Все, кто мог, рванули из города. Их судьба долгое время была неизвестна. Люди лежали в кровавом поносе и рвоте, не то, что врачей, даже помощников, державшихся на ногах, катастрофически не хватало. Звонить куда-то было бесполезно. Кто-то отрубил межгор и даже внутренние линии работали с перебоем. Уехавшие за подмогой гонцы никогда уже не вернулись. Остатки полиции и службы города с трудом справлялись с дичайшими беспорядками. Все, кто мог передвигаться, безбожно грабили аптеки и продуктовые лавки, сгребая все, что могли утащить.

Слезы капали на пожелтевшие от времени фотографии, Шара молча пила спирт, подливала еще. Пила его уже без воды.

— Закир, едва оклемавшись, сколотил бригаду из санитаров, водителей «скорых», оставшихся полицейских и пожарников и, как мог, пытался навести порядок.

— А что медсестра? Ведь она утащила вакцины к себе. Судя по рассказу, у нее их было около восьми сотен. Вполне могла спасти тех несчастных детей…

Шара молча, словно загнанная лошадь, замотала головой, горько глотнула и, тяжело вздохнув, ответила:

— Мы сами ее искали. Закир искал, но они с мужем словно в воду канули. Помню, как возвращалась домой. В переполненной больнице кому-то ежечасно становилось плохо. Выспаться там было просто невозможно. Я, после трехсуточной смены (а таких у меня за эти кошмарные времена набралось немало) шла для того, чтобы рухнуть и десять часов лежать в кошмарном бреду, который по ошибке считала за сон. У подъезда они меня и поймали.

— Кто? Закир?

Шара замотала головой.

— Закир в те времена был со мной на одной стороне баррикад. Медсестра. И муж. Угрожали пистолетом. Посадили в машину. Признаться, я была рада скорой расправе. Думала, отвезут подальше и застрелят. Я мечтала об этом исходе. Покой казался мне сладким.

Шара пошатнулась и если б Дархан не поймал ее, непременно бы упала на пол. Алмаз же действовал быстро и ловко. Ослабил одежду, слушал сердце. Шара пришла в себя, но казалась слабой, отрешенной. Дархан хотел что-то спросить, но Алмаз крепко прижал палец к губам. Когда опасность миновала, Дархан пошел к выходу, Алмаз возился с углями, а Шара, слабым, едва различимым голосом спросила:

— Все же решил уйти?

— За водой. Сегодня же моя очередь.

Когда Дархан вернулся Шара уже крепко спала. Дархан долго смотрел на ее усталое, изборожденное морщинами лицо. Шара не была похожа на пьяную, хотя и безмерно выпила чистого спирта. Алмаз, покосившись на брата, сказал:

— Сердце… знаешь, ее лучше не беспокоить в эти дни. Пошли на кухню, расскажу, что знаю сам.

На импровизированной кухне, закутке, где стоял самодельный таганок и массивный стол с изрезанной ножом поверхностью, они сели на ящики, разлили спирт лишь немного разбавив его водой и бахнули, не чокаясь.

— Та медсестра… они добрались до нее. Выследили толпой. Били долго, оправдывали садизм желанием выпытать, где вакцина.

— Ты тоже бил?

Алмаз покачал головой.

— Я в этот город приехал, когда уже все случилось. Много лет, как случилось.

— Зачем ты вообще сюда поехал? Ах…да…

Алмаз, глотнув спирту, качнул головой, не глядя на Дархана.

— А зачем ты? Знаешь, мы тут неспроста. Я много думал об этом. Но как-то сомневался, что ли. А вот когда увидел тебя, то понял. Неспроста мы тут, брат. Помнишь, мать говорила, что отец помогал вывозить какие-то лекарства и из-за этого у него возникли страшные проблемы на работе. А что, если наш отец тоже участвовал в этой схеме. Что, если получил от Шары или ее шефа откат, помогал вывезти вакцину из страны?

— Эй, — Дархан со всей силы саданул кулаком по столу, — думай, что мелешь! Отец наш…

Алмаз примирительно развел руками.

— Сколько ты здесь? Пару месяцев? А я — много лет. Было время обо всем подумать. Я люблю отца и тебя люблю. Только вот давно уже пора понять. Не святые мы. Далеко не святые.

Дархан даже в мыслях не хотел допустить, что отец, самый главный человек в его жизни, был способен на такие поступки. Но он хорошо знал, на что был способен сам. Откуда было знать, что случится? Вероятно, отец и не знал, что это за вакцина. Так, подвернулся огромный соблазн обеспечить семью. Дархан знал одно — если выберется, никогда не спросит отца об этом. Он хмуро посмотрел на Алмаза.

— Что было дальше? С медсестрой этой?

— Порвали ее. На части, — Алмаз и Дархан повернулись к двери. Шара, укутанная в безразмерную голубую шаль, стояла прижавшись к стене.

— Знаете, толпа… она же до какого-то момента только из людей состоит. А стоит перейти черту, как даже малые дети кричат, глядя на истерзанную плоть: «Эй, глядите, у нее глаз еще дергается». Когда ее били, не нашлось никого, кто бы вступился.

— А как же муж?

Шара посмотрела на Алмаза.