Вновь воскрешающим, по многих, в крепкий

   Металл кующих душу, испытаньях,

   Я начал чувствовать в себе тот мир.

   Который, всю объемля душу, в ней

   Покорного терпенья тишину

   Неизглаголанную водворяет.

   С тех пор во мне смирилось все. Что

   Желать? О чем жалеть? Чего страшиться?

   Надеждами? Зачем скорбеть, встречая

   Презрение иль злобу от людей?

   Я с ним, он мой, он все, в нем все, им все;

   Все от него, все одному ему.

   Такое для меня знаменованье

   Теперь прияла жизнь. Я казнь мою

   Всем сердцем возлюбил: она мое

   Души хранитель. И с людьми, меня

   Отвергшими, я примирился, в сердце

   Божественное поминая слово:

   «Отец! прости им; что творят, не знают!»

   Меж ними ближнего я не имею,

   Но сердце к ним исполнено любовью.

   И знай, пространства нет здесь для меня

   – Так соизволил бог! – в одно мгновенье

   Могу туда переноситься я,

   Куда любовь меня пошлет на помощь;

   На помощь – но не делом – словом, что

   Могу я сделать для людей? не словом

   Бродяги – нет, могущественным словом

   Утехи, сострадания, надежды,

   Иль укоризны, иль остереженья.

   Хотя мне на любовь всегда один

   Ответ: ругательство или презренье;

   Но для меня в ответе нужды нет.

   Мне места нет ни в чьем семействе; я

   Не радуюся ничьему рожденью,

   И никого родного у меня

   Не похищает смерть. Все поколенья,

   Одно вслед за другим, уходят в землю:

   Я ни с одним из них не разлучаюсь,

   И их отбытие мне незаметно.

   Любовью к людям безнаградной – я

   Любовь к спасителю, любовь к царю

   Любви, к ее источнику, к ее

   Подателю питаю. И с тex пор,

   Как этот мир любви в меня проникнул,

   Моя любовь к ним есть любовь к тому.

   Кто первый возлюбил меня: любовь.

   Которая не ищет своего,

   Не превозносится, не мыслит зла,

   Не знает зависти, не веселится

   Неправдою, не мстит, не осуждает:

   Но милосердствует, но веру имлет,

   Всему, смиряется и долго терпит.

   Такой любовию я близок к людям,

   Хотя и розно с ними несказанной

   Моею участью; в веселья их

   Семейств, в народные пиры их

   Я не мешаюся: но есть одно,

   Что к ним меня заводит: это смерть,

   Давно утраченное мною благо,

   Без ропота на горькую утрату,

   Я в круг людей вхожу, чтоб смертью

   В ее земных явленьях насладиться.

   Когда я вижу старика в последней

   Борьбе с кончиною, с крестом в руках,

   Сначала дышащего тяжко, вдруг

   Бледного и миротворным сном

   Заснувшего, и вкруг его постели

   Стоит в молчании семья, и очи

   Ему рука родная закрывает;

   Когда я вижу бледного младенца,

   Возвышенного в ангелы небес

   Прикосновением безмолвной смерти;

   Koгда расцветшую невесту, дочь,

   Похищенную вдруг у всех житейских

   Случайностей хранительною смертью,

   Отец и мать кладут во гроб; когда

   В тюремном мраке сладко засыпает

   Последним сном измученный колодник;

   Когда на поле боя, перестав

   Терзаться в судорогах смертных, трупы

   Окостенелые лежат спокойно —

   Все эти зрелища в меня вливают

   Тоску глубокую; она меня,

   Как устарелого скитальца память

   О стороне, где он родился, где

   Провел младые дни, где был богат

   Надеждами, томит; и слезы лью

   Из глаз, и я завидую счастливцам,

   Сокровище неоценимой смерти,

   Его не зная, сохранившим. Есть

   Еще одно великое мгновенье.

   Когда я в кpyг людей, как их родной,

   Как соискуиленный их брат, вступаю:

   С смирением презренье их приемля,

   Как очистительное наказанье

   Моей вины, я к тайне причащенья

   Со страхом божиим и верой сердцем

   Единым с ними приступаю. В час,

   Когда небесные незримо силы

   Пред божиим престолом в храме служат,

   И херувимов братство христиан

   Шестокрылатых тайно образует,

   И, всякое земное попеченье

   Забыв, дориносимого чинами

   Небесными паря царей подъемлет,

   В великий час, когда на всех концах