И голодом яримый, повстречавшись

   Со мною, в страхе убежит; не схватит

   Меня земля разинутой своею

   В землетрясенье пастью; не задушит

   Меня гора своим обвалом: море

   В своих волнах не даст мне захлебнуться.

   Все, все мои безумные попытки

   Жизнь уничтожить были безуспешны:

   Самоубийство недоступно мне;

   Не смерть, а не убийственную с смертью

   Борьбу напрасно мучимому телу

   Могу я дать бесплодными своими

   Порывами на самоистребленье:

   А душу из темницы тела я

   Не властен вырвать: вновь оно,

   В куски изорванное, воскресает.

   Так я скитаюся, и нет, ты скажешь,

   Страшней моей судьбы. Но ведай: если

   Моя судьба не изменилась, сам я

   Уже не тот, каким был в то мгновенье,

   Когда проклятье пало на меня,

   Когда, своей вины не признавая,

   Свирепо сам я проклинал того,

   Кто приговор против меня изрек.

   Я проклинал; я бешено бороться

   С неодолимой силою дерзал.

   О, я теперь иной!.. Тот, за меня

   Поднятый к небу, мученика взгляд

   И благодать, словами Богослова

   В меня влиянная, переродили

   Озлобленность моей ожесточенной

   Души в смирение, и на Голгофе

   Постигнул я все благо казни, им

   Произнесенной надо мной, как мнилось

   Безумцу мне, в непримиримом гневе.

   О, он в тот миг, когда я им ругался,

   Меня казнил, как бог: меня спасал

   Погибелью моей, и мне изрек

   В своем проклятии благословенье.

   Каким путем его рука меня,

   Бежавшего в то время от Голгофы,

   Где крест еще его дымился кровью,

   Обратно привела к ее подошве!

   Какое дал мне воспитанье он

   В училище страданий несказанных

   И как цена, которою купил я

   Сокровище, им избранное мне,

   Пред купленным неоценимым благом —

   Ничтожна! Так, перерожденный, новый,

   Пошел я от Голгофы, произвольно,

   С благодарением, взяв на плеча

   Весь груз моей судьбы и сокрушенно

   Моей вины всю глубину измерив.

   О, благодать смирения! о, сладость

   Целительной раскаянья печали

   У ног спасителя! Какою новой

   Наполнился я жизнию; какой

   Во мне и вкруг меня иной открылся

   Великий мир, когда, себя низвергнув

   Смиреньем в прах и уничтожив

   Все обаяния, все упованья

   Земные, я бунтующую волю

   Свою убил пред алтарем господним,

   Когда один с раскаянной виною

   Перед моим спасителем остался!

   Блажен стократ, кто верует, не видев

   Очами, а смиренной волей разум

   Святыне откровенья покоряя!

   Очами видел я: но вере долго

   Не отворяла дверь моей души

   Бунтующая воля. Наконец,

   Когда я, всю мою вину постигнув,

   Раскаяньем терзаемый, был брошен

   К ногам обруганного мною бога,

   Moeй судьбы исчезла безотрадность;

   Все изменилось. Тот, кого безумно

   Я отрицал, моим в пустыне жизни

   Cопутником, подпорой, другом, все

   3eмное заменившим, все земное

   Забвению предавшим, стал;

   За ним, как за отцом дитя, пошел я,

   Исплненный глубоким сокрушеньем,

   Koторое, мою пронзая душу,

   К нему ее глубокую любовь

   Питало, как елей питает пламя

   В лампаде храма. И мою в нею

   Я веру всею силою любил,

   Как утопающий ту доску любит.

   Которая в волнах его спасает

   Но этот мир достался мне не вдруг

   Мертвец между живыми, навсегда

   К позорному прикованный столбу

   Перед толпой ругательной колодник,

   Я часто был тоскою одолеваем;

   Тогда роптанье с уст моих срывалось;

   Но каждый раз, когда такой порыв

   Души, обиженной презреньем горьким

   Людей, любимых ею безответно,

   Меня крушил, мне явственней являлось

   Чудовище моей вины, меня

   Пожрать грозящее, и с обновленной

   Покорностью сильней я прижимался

   К окровавленному кресту Голгофы.

   И наконец, по долгой, несказанной

   Борьбе с неукротимым сердцем, после

   Несчетных переходов от падений,

   Ввергающих в отчаянье, к победам