Председатель совета дружины нарьян-марской школы-интерната Соня Лаптандер тоже живёт на Нельмином Носу. Но дома её не оказалось — уехала на вездеходе в тундру за морошкой. Зато её сестра Света была дома. Вернее, не дома, а во дворе, с малышами возилась. Сначала я даже не понял, чем она занимается. Лето, Света в лёгком платье, по-летнему одеты и две маленькие девочки. А третья — в шубе до пят и в тёплых оленьих сапожках. Оказалось, бабушка привезла в подарок младшей Светиной сестрёнке Эле паницу и тобоки. И теперь Света примеряла на сестрёнку обновы.

Вспомнив Лёшины наставления, я долго наводил аппарат. Эле надоело стоять, и она торопила меня:

— Скорей, а то жарко!

Мне и самому уже стало жарко, хотя на мне не было шубы. Я поспешил нажать на кнопку.

Мне очень понравилась Элина паница, разукрашенная цветным сукном и отделанная меховым орнаментом. Я сказал об этом девочкам и узнал такую историю.

...Всё началось с игры. Как-то девочки привезли с собой в интернат любимых кукол. Может быть, эти видавшие виды куклы были не так уж хороши собой, но одеты были они одна другой краше. У куклы Тани — нарядная паница и тобоки. У куклы Лены — малица и капюшон с бубенчиками. Правда, малицу полагается носить не девочке, а мальчику — она и надевается через голову, как рубашка. Но это неважно. Главное, что и паница и малица, сшитые бабушками и мамами, были очень нарядные. Паница и малица — национальная ненецкая одежда. А тобоки — высоченные оленьи сапоги, которые надевают на меховые чулки и привязывают к поясу.

Теперь в городе и в посёлках ненцы носят обыкновенные шубы и пальто. Но уезжая в тундру, надевают меховую одежду — без неё в тундре пропадёшь. Шьют её и маленьким ребятам, чтобы не мёрзли, гуляя в мороз. Одежда эта не только очень тёплая, но и красивая. И вот в нарьян-марском интернате начал работать кружок национального прикладного искусства. Девочки учатся шить наряды для кукол, подбирать меховые узоры, мальчики делают из меха игрушки.

Кукольные платья и другие работы нарьян-марских ребят побывали на выставках в Архангельске, в Москве и даже в Монреале. И очень понравились посетителям.

На прощанье ребята подарили мне сшитого из меха оленёнка Олешка. А я привёз его в Москву в журнал «Пионер», и он теперь стоит в редакционном музее.

Сергей Александрóвич

Максимов А. Калужонок

КАЛУЖОНОК

Рассказ

Амур — целое море. Берега — перевалы голубой тайги. Я мчался серединой Амура на быстрой лодке. Впереди — остров, неуклюжий, как баржа. Он так далёк, что казалось, уплывал от меня. Навстречу лодке ни коряг, ни палок, и подо мной — бездонно. А я возьми да и наскочи на что-то громадное.

Я сбросил скорость и оглянулся. Из воды вспучилось чудище. Спина широкая, как у бегемота, серо-пепельная, да ещё сутулая. От головы до хвоста ряды шипов, и по бокам шипы, а брюхо белое. Башка длинная, острый нос задран, и глаза мелкие. Чудище молотило акульим хвостом, задирая рыло, всхрапывало.

Это была калуга. Она ударилась об лодку головой. Очумев, слепо кружилась сверху реки. Если нацеливалась в мою сторону, я уходил подальше: чего доброго, ринется на лодку и накрошит щепок. Ложилась набок калуга, я останавливался рядом; когда погружалась в глубину, было мучительно ждать, где она вынырнет. Не проломит ли лодку!

Почему калуга не заметила меня? Наверно, гналась за толстолобом или, сытая, утомлённая охотой, подрёмывала на вечернем солнце? Могла и резвиться: начинался июнь — для калуг самое время икромёта.

Мало-помалу калуга образумилась и скрылась под водой.

И снова тихо. Поблёскивала река; враскачку летали чайки. Я нагонял далёкий остров.

Лет двадцать назад, как и тигроловы, на Амуре были в доброй славе калужатники — хваткие бородачи. Зимой они перетягивали бечеву подо льдом поперёк русла, навязывали на бечеву снасти — крючки толщиной в палец, а между крючками из светлой жести поплавки — и затягивали самолов под лёд.

Калуга забавлялась поплавками — трогала носом, пошевеливала хвостом. Играла она до тех пор, пока не впивался в неё крючок. Как вонзался, тут калуга начинала буянить и ловилась ещё на дюжину крючков.

Проверять снасти приходили целым селом, выдалбливали обширную прорубь. Калужатники «осаживали» рыбину: смирную подтягивали к себе, лихую сноровисто отпускали. Думали и работали в лад. Мороз сорок градусов, а калужатникам жарко. Наконец подводили к проруби усталую рыбину, накидывали на тонкое запястье хвоста петлю, продёргивали верёвку через жабры. Толпа зевак — взрослые и ребятишки — вытаскивали калугу на лёд.

Потом до глубокой ночи светились лампы в домах. От старого до малого лепили пельмени, намораживали по кулю. То-то удобно, когда наедут гости и надо мигом приготовить на стол!

Двадцать лет запрещалось ловить калугу: сильно убавилось её в Амуре. Теперь она расплодилась. Да вся будто из инкубатора, одного размера и веса — четыреста килограммов. Даже защитники природы говорили: пора ловить калугу. Когда слишком много её, тоже вредно. Она поедает другую рыбу: щук, верхоглядов, сазанов, кету...

Однако запрет ещё продлён: ведь калуга мечет икру с двадцати лет. А рыбина в четыре центнера — юнец, нельзя трогать. Пускай даст приплод, тогда и ловить можно.

Живёт калуга сто лет и весом бывает в тонну. Ни в одной реке мира нет такой рыбины, только Амур славен ею!

Лодка нагоняла остров-баржу. Ничто не мешало мне думать о калуге. Вспомнил: и на махалку — подлёдную блесну — ловятся игривые калужата. Если на блесне один-два крючка, для них не опасно. Наколятся и убегут. Но «краб» — шесть крючков — держит крепко. Калужонку в три пуда не уйти. Поймается вместо ленка или тайменя калужонок, надо отпустить. Однако не каждый рыбак отпускает. Вот и дежурят на льду дружинники да милиция.

Остров приблизился и точно полетел на меня, крутояром задирал мутную воду, вздымался к небу.

В затишье, у скатного берега, весельная лодка и четверо мужчин. Я хотел с разгона выскочить на берег, но помешала капроновая верёвка — зацепилась за мотор. Верёвка дёргалась — в реке бурлило.

Мужчины привязали калугу.

— А чего она путалась под ногами, — нехотя сказал мне высокий, с рыжей бородёнкой.— Бросаем сеть на сазана, она лезет, калуга. Пришлось привязать, пускай не мешает.

Обросшие, неумытые ловцы обступили меня, ухмылялись. Я легонько толкнул одного, другого, вышел из кольца. Ждал спиной: вот-вот хлопнут. Раз они среди белого дня ловят калуг, меня-то спрячут быстро.

Я залез в их лодку, к вороху сети. Такой сетью не то чтобы калуг ловить, и теплоходу не вырваться. Показал на рыбину:

— Синявка с полтонны будет?

— Примерно так, — ответил бородатый, — но для нас она малёк. Если крупнее не клюнет, придётся эту свежевать.

— Дай-ка закурить. — Я взял папиросу у парня (хоть бы рука не дрожала); просыпая табак, закурил. — Такую тушу — и на четверых! Вы прожорливы.

— Если вякнешь, и тебя съедим, — тихо сказал мне парень.

Мы дымили друг на друга, ловили зрачки.

— Хватит человека разыгрывать, — улыбнулся бородач. — Объясните ему, кто мы такие...

— Судно идёт... — махнул вниз по течению реки один мужчина. — С флажком... милицейский или рыбоинспекторский катер.

Я тоже увидел белые размахи густых брызг, ликовал, словно долго жил на необитаемом острове и наконец-то дождался спасителей.

— Отпустим-ка, ребята, калужонка, а то придерутся, — забеспокоился бородач.

— Кажется, не инспекторский, такой катер есть у речников...

— Отпустим, ребята, — настаивал бородач; ухватился за верёвку, перекинул через плечо. Другие тоже подбежали и потянули калугу на берег. Калуга ворочалась, била хвостом, вспенивая воду.