— Думаю, товарищ майор, с таким товаром, как осмий, двинет ближе к границе.

Они шли по старой территории, где могилы чуть ли не касались друг друга. Леденцов удивлялся, как это кладбищенское начальство разрешает подзахоранивать? Как… За взятки. Тут, кроме директора, есть и начальники участков, и бригадир землекопов, и смотрители… Да и правила резиновые: чтобы подзахоронить, нужна двадцатилетняя давность покойного и санитарная норма не менее двух метров.

— Товарищ майор, расчлените л я-то мы взяли здесь…

— Я думал, что в пивной.

— Нет, пришел на похороны убитой жены.

— Надо же. Раскаяние, любовь, совесть?

— Ни то, ни другое. Знаете теперешнюю моду: поминать во время похорон? Он и пришел выпить.

Леденцов сейчас не понимал, чем кладбище пугает людей. Тишина такая, что и города не слышно. Деревья, кусты и цветы как в хорошем парке. Запах цветов, нет, запах сирени, придающий воздуху некоторую парфюмерность. И главное — покой, который охватывает тело, стоит сюда ступить. Наверное, зря люди боятся смерти; смерть — это всего лишь покой.

— Виктор, директор кладбища мне взятку предлагал, — усмехнулся Леденцов.

— Сколько?

— Четыре.

— Тысячи долларов?

— Четыре метра земли.

— Зачем? — не смог догадаться Оладько.

— Для моей могилы. В красивом сухом месте.

Видимо, привлекательны только старые и старинные кладбища. Леденцов вспомнил новое, что в семи километрах от города. Главное впечатление — пустота. Кладбище голое: ни памятников, ни деревьев, да и крестов мало — все бетонные кубики с фамилиями. Земля глинистая, каменная. Могилы роют и закапывают экскаватором.

— А это что? — Леденцов остановился не то у лаза, не то у провала, прикрытого каменной плитой.

— Графский склеп, товарищ майор. Здесь бомж Ацетон живет. Тот, который нашел трупик младенца.

Леденцов заглянул, увидел лишь край гроба. Всмотреться не дал дух, шарахнувший в лицо, как пары серы из вулкана. Пахло гниющим тряпьем, луком и водочным перегаром, хотя в склепе никого не было.

— Капитан, разрешаешь жить в могиле?

— Ацетон безобиден.

— А статья двести сорок четыре Уголовного кодекса? Осквернение мест захоронения…

— Ацетон не ломал, а вселился в уже, так сказать, оскверненную.

— На кладбище не один Ацетон.

— Все у меня на учете.

— А на что они живут?

— Бутылки пустые сдают… Ребята спокойные.

Насчет безобидности бомжей Леденцов сомневался. Пьяницы не могут быть безобидными — долго или скоро они совершают преступление. Своим образом жизни влияют на слабые натуры и вовлекают молодежь. А сколько причиняют горя? Вчера Рябинин выезжал на самоубийство. Женщина повесилась от безысходности: муж бросил ее с тремя детьми и ушел бомжевать. Трудно кормить семью, и он нашел выход в свободе от семьи; она выхода не нашла, и тем более не оказалось выхода у детей.

Капитан остановился, чем и придержал Леденцова:

— Вот могила Лузгиной, товарищ майор.

— Простой холмик?

— Муж заказал барельеф.

У могилы стояла женщина с букетом цветов. Ее одиночество и скорбность мешали им подойти к могиле. Они переминались в стороне, разглядывая женщину. Светловолоса, молода или моложава, одежда скрыта под плащом-накидкой салатного цвета.

— Кто она? — спросил Леденцов.

— Людмила Слепцова, подруга Лузгиной.

— Тогда подойдем, — решил майор.

Они обогнули ряд свежих захоронений и приблизились к могиле. Глянув на милиционеров, женщина положила цветы на еще не высохший холмик и пошла к воротам кладбища.

— Даже не кивнула, а ведь меня знает, — обиделся капитан.

— Где-то я видел ее, — задумался Леденцов.

— Наверное, допрашивали.

— Допрашивал Рябинин.

— Значит, видели на похоронах.

— Я не был на похоронах.

— Тогда где же?

— Вот и думаю: где же?

Когда они возвращались к кладбищенской конторе, Оладько догадался:

— В бизнес-центре, товарищ майор, куда мы ходим обедать.

— Она там тоже обедает?

— Работает референтом.

— Значит, там, — согласился майор.

Они зашли выпить по чашке кофе: считалось, что здесь оно как в Турции. Для желающих предлагали и по-гречески — крохотную чашечку крепчайшего кофе в один глоток следовало запить холодной водой. Официант, с внешностью музыканта филармонии и манерами полового из трактира, объяснил, что глупо приходить в кафе и занимать столик ради пары чашек кофе.

— Виталий Витальевич, я впервые с вами, так сказать, в питейном заведении, — сказала Эльга.

Ее глаза сияли зеленой радостью. Лузгин вспомнил выражение «тоска зеленая». Пожалуйста, вот радость зеленая. Редкие посетители кафе на Эльгу поглядывали. Еще бы: глаза не просто зеленые, а большие, как ожившие изумруды. Лузгин вдруг нашел в ней сходство с березой из-за сочетания зеленого с белым и светло-пепельных волос с зеленью глаз.

— Виталий Витальевич, теперь вы свободны, — фальшивым голосом объявила Эльга.

— Не прошло и сорока дней, — укорил он.

— Я так, вообще…

— И свободен для чего?

— Хотя бы для Америки.

— Эльга, я не способен бросить Россию.

— Россия — это страна дураков, — выпалила она.

— Ага, а мозгов из нее утекает столько, что всему капитализму хватает.

— Вы же сами поносили теперешних политиков…

— За дело. Чтобы завоевать симпатии граждан, горе-демократы обратились к человеческим инстинктам: религии, национальному достоинству, алкоголю и сексу. Дорогая, но демократы — это еще не Россия.

Им принесли крабовый салат в вазочках, украшенный веточками петрушки. Свиной лангет был постным и белым, как куриное мясо. Апельсиновый сок в узких бокалах оказался почему-то тоже белым, под цвет лангета.

Лузгин натянуто улыбнулся и приглушил голос:

— Эльга, осмий не у тебя ли?

— С чего вы так решили? — вспыхнула она, вернее, зелень глаз просекла мгновенная металлическая искра.

— В Америку же надо с чем-то приехать…

— У меня есть с чем приехать и без осмия.

— С теми же?

— С вами.

Лузгин вздохнул. К его крепкому волевому лицу вздохи не шли. Но на маленькой эстраде квартет заиграл Гайдна… Эльга вдруг увидела, как звуки музыки окончательно смяли его лицо, сделав почти неузнаваемым. И она поняла другое: любил он жену или не любил, но горе у него истинное.

— Виталий Витальевич, вы не должны сильно переживать.

— Почему?

— Всем известно, что отношения с женой были прохладными.

— Я жалел ее.

— Это же не любовь.

— Не уверен, что любовь выше жалости.

Официант принес кофе. От этого ли напитка, от того ли, что волна жалости схлынула, но к лицу ученого возвращалась сила. Даже на лоб легла поперечная волевая морщинка. И Эльга вспомнила, может быть, не к месту:

— Виталий Витальевич, вас в лаборатории считают злым…

— Правильно считают.

— Вы — злой?

— Они не понимают, от чего моя злость.

— А от чего?

— От бессилия: не могу повлиять на ход работы, на завлаба, на жизнь и на мир.

— А если влиять не злобой, а добротой?

— Слишком много глупости, она доброте не поддается.

Лузгин спохватился: разве этих слов ждала от него девушка? Разве он имел за душой те слова, которые она ждала? И вообще, знает ли он эти слова? Смысл своей жизни он свел к работе: любимой, интересной, сжигающей… Но иногда приходило ощущение какой-то потери: не существует ли, кроме работы, еще что-то неуловимое, им упускаемое?

— Мне кажется, он погибнет, — сказала Эльга.

— Кто?

— Игорь.

Лузгин только подивился женской логике, от доброты и глупости перешедшей к Аржанникову. Впрочем, доброта и жалость из одного гнезда.

— Парень он неплохой, но имеет, я бы сказал, дамский недостаток: полно гонора и никакой гордости.

— Все хотел разбогатеть…

— Он и разбогатеть хотел не по-мужски.

— А как это… разбогатеть по-мужски?

— Мой приятель, кандидат наук, окончил курсы шоферов, взял тысячу долларов кредита, купил самосвал, поработал, отдал долг, купил тридцать соток земли, купил лес на корню, сам повалил, перевез и сам построил дом.