— Грубишь, Ацетон.

Она знала кличку. И его осенило поздненько, потому что боярышник отбил сообразительность: дело у нее к нему кладбищенское.

— Хотите могилку вырыть?

— Нет.

— Оградку починить, крест подправить?..

— Нет.

— Гробик индивидуальный?..

— Нет, — уже зло оборвала она. — Сперва ответь, зачем блеял, тогда и заказ будет.

— Чтобы пугнуть! — разозлился и Ацетон.

— Бесплатно?

— Что «бесплатно»?

— Блеял.

Это боярышник отбил сообразительность. Не могла же эта прилично одетая дама спрашивать, бесплатно ли он блеял. И Ацетон ответил народной мудростью, сказанной к месту и ни к чему его не обязывающей:

— Бесплатный сыр только в мышеловке.

— Думаю, теперь и в мышеловках сыр платный.

— Это к чему?

— Блеять надо тоже за плату.

— Дамочка, кто же станет платить за козье блеяние?

— Я.

Ацетон помолчал. Видать, пила она что-то покруче шампанского. Или похоронила здесь родственника и теперь не в себе. На кладбищах всегда водились блаженные. Ацетон вдаваться не стал.

— Мадам, я вам бесплатно поблею.

— Мне надо пугнуть одного человека.

— Блеянием?

— Блеянием ты уже пугал.

— Пугнуть того… у изгороди?

— Нет.

Ацетон хмуро улыбался, принимая разговор за трепотню. Но женщина раскрыла сумку, достала купюру и протянула. Ацетон взял. Мама в досочку — пятьдесят долларов! Женщина предупредила:

— Аванс. Испугаешь, еще три таких дам.

— Как пугать-то?

— До смерти.

— Берите ваши деньги, дамочка, я не киллер.

— Ты не киллер, ты дурак. Тебя просят не замочить, а пугнуть покруче.

Женщина встала, и Ацетону показалось, что злой блеск ее глаз пробил черноту стекол. Она намеревалась уйти — заказ уплывал. Ацетон козлиным скачком преградил ей дорогу:

— Зачем пугать-то?

— Много будешь знать — плешь вспучит.

— Чем пугать? — поставил он вопрос правильно.

— Другой разговор…

Они вновь сели. Дамочка достала из кармана своего френча блокнот, ручку и минуты три что-то писала и рисовала. Затем этот листок долго держала перед глазами Ацетона.

— Запомни где.

— Все до заковыки.

Она спрятала блокнот, извлекла крохотный пакетик, вручила Ацетону и сказала, что надо сделать. Он удивился:

— Дамочка, детский сад…

— Возьми с собой своего приятеля, — сказала она, не обратив внимания на его удивление. — Длинный рост пригодится.

Ацетон сидел, словно упал с часовни. Пугает не страшное — пугает непонятное. Киллерское дело хуже некуда, но понятно. А тут, в сущности, за детские игрушки платили доллары. И чтобы он не сомневался в серьезности дела, дама предупредила:

— Язык держи за зубами, а то задохнешься в своем склепе.

Ирину Владимировну тянуло на дачу, но ездить одной Виталий запретил. Опасался за ее здоровье. А уже черемуха отцвела. Яблони стояли с набухшими почками: пропустить их цветение, что пропустить чудо. Жаль, что Виталий признавал чудеса только в науке и технике.

Звонил телефон. Теперь она боялась его настойчивого зова — даже днем. Трубку пришлось взять, потому что мог звонить Виталий. Голос подруги, как всегда энергичный, походил на газированную воду, кипевшую в стакане:

— Иринушка, как здоровье?

— Спасибо, все в порядке. Только ты одна и заботишься.

— Ну-ну, Виталий муж чуткий.

— Люда, не волнуйся из-за меня.

— После того случая ты у меня из головы не выходишь. А тут еще всякие слухи. В булочной услышала, в парикмахерской говорят, соседка рассказала…

— Какие слухи?

— Ерунда, а до тебя дойдет, ты же сразу за сердце схватишься. Решила предупредить, чтобы ты пропустила их мимо ушей.

— Да какие слухи-то?

— Женщина заплатила колдунье большие деньги, чтобы та вызвала дух умершего мужа. Дух появился. А колдунья то ли заболела, то ли забыла свои рецепты, но вернуть дух обратно в загробный мир не может. Он и остался на земле.

— У жены?

— Говорят, ходит ночью по квартирам, женщин пугает. Иринушка, услышишь эту глупость — внимания не обращай. Пока, на работу бегу.

Ирина Владимировна положила трубку. Людмила всегда бежала, всегда спешила и всегда было непонятно, где она работает. Пять часов вечера — какая работа? Ирина Владимировна хотела улыбнуться, но стояла перед зеркалом и вовремя сдержалась: вышла бы не улыбка, а гримаса. Все-таки почему улыбка? Надо засмеяться, посмеяться над собой: давно ли тоже была энергична и беззаботна не хуже Людки. Время все съело. Точнее, болезнь.

Ирина Владимировна заметила, что радостная и положительная информация ее теперь не задевает, проносясь сквозь тело как элементарная частица. Вот мрачное, опасное, худое… Даже глупое — было бы почернее. Людмила предостерегла от какой-то дури, а она, дурь, давно осела в душе, липко, вроде горьковатой кофейной гущи на дне чашки.

В семь часов Ирина Владимировна вспомнила, что Виталий ночевать дома не будет. Не заходя домой, с дипломатом в руке — на вокзал, на московский поезд. Странные командировки: вечером уедет и завтра вечером вернется. И так раза два в месяц.

В груди заныло, потом заболело. Сердечная боль растекалась по ребрам и левой руке. Не сильно, можно обойтись корвалолом. Ирина Владимировна знала исток этой боли: Людмилина информация о ходячем духе соединилась с мыслью о ночном отсутствии мужа. Неосознанный страх, ставший вдруг осознанным. Но если осознала, то страх обязан улетучиться, как дымок под ветром?

Вечер она спланировала так, чтобы загрузить голову, а не руки. Беседовала по телефону с политизированной соседкой, умевшей своим накалом вытеснить у человека любые мысли; посмотрела по телевизору старую комедию, бездумную и добрую; написала письмо дочке, тщательно маскируя свое нездоровье; уже в постели почитала газеты. Приняв полтаблетки снотворного, уснула.

Проснулась ни с того ни с сего — два часа ночи. Половинки таблетки до утра не хватило. Ирина Владимировна включила ночник. От неловкого движения в грудь опять вклинилась остренькая боль, перебившая дыхание. Пришлось подняться и съесть таблетку атенолола.

Днем о смерти не думалось. А ночью…

Она согласна умереть, но почему именно она? Согласна умереть, но как же без нее Виталий? Согласна умереть, поскольку умирают все, но с одним условием — не теперь, не сейчас…

Телефонный звонок раскатился в полутьме комнаты. Ирина Владимировна не испугалась — Виталий. Но, подбежав к аппарату, замерла: два часа ночи, Виталий сейчас в поезде… Рука не подчинилась ее воли и трубку сняла. Охрипшим голосом Ирина Владимировна сказала:

— Да?

— Иринушка…

Полузабытый знакомый голос был слаб и далеко. Она задрожала так, что трубка могла заклацать о зубы полуоткрытого рта. Не хватало воздуха и не держали ноги.

— Иринушка, почему меня боишься?

— Виктор, ты же давно умер…

— Мой дух жив.

— И он бродит по городу?

— Иринушка, я прихожу только к тебе.

— Виктор, дверь больше не открою.

В телефонной вязкой тишине что-то легонько треснуло. Что-то легонько прошуршало. Что-то скрипнуло… Все, разговор окончен. Но из вязкой тишины донеслось:

— Иринушка, открой окно.

— И окно не открою.

— Хотя подойди к стеклу и глянь…

Она бросила трубку. И смотрела на нее: казалось, что трубка, заряженная дрожью руки, продолжала вздрагивать и на аппарате. Ирина Владимировна включила верхний свет. Чего она боится? Квартира на третьем этаже.

Подойдя к окну, она отдернула занавеску и хотела глянуть вниз на цветочный газон и детскую площадку…

За окном, почти прижавшись к стеклу губами, улыбался Виктор: молодой, прежний, не тронутый временем…

Ее ударили под левую лопатку. Не он, не Виктор — сзади. Боль перешла на грудь, словно тело пропитывалось ею. Если дойдет до головы…

Ирина Владимировна легла на подоконник и медленно осела на пол.

В девять часов Рябинин вошел в свой кабинетик и выполнил, как говорится, первое следственное действие: врубил кофеварку.