Я в сотый раз оглядел бульвар вдоль и поперек, высматривая кого-нибудь в красном на синем, проверяя, не прячется ли кто-нибудь поблизости и не выжидает момента, чтобы наброситься на меня, как только я выйду на связь.

У меня был запасной план на случай, если до соревнований возникнут проблемы. Путь к отступлению лежал через дверь в туалет, которая была открыта. Дверь была завалена пакетами с невостребованным бельём, потерянными носками и нижним бельём, и вела через небольшой двор в переулок. В конце была невысокая стена, ведущая во двор парфюмерного магазина на бульваре слева от меня. Оттуда я проскользнул в соседний многоквартирный дом и спрятался в подвальном гараже, пока путь не расчистят.

Я проверил трекер. Без четырёх одиннадцать. Слева я заметил вспышку красного света среди пешеходов на обочине, ожидающих, чтобы перейти дорогу к кафе. Раньше я её не видел; должно быть, она вышла из одного из магазинов или другого табачного магазина ниже по склону. Вероятно, она сидела и пила кофе, занимаясь примерно тем же, чем и я. Если так, то это был хороший знак; по крайней мере, она была включена. Я сохранил красное пятно периферийным зрением, не высматривая лицо на случай зрительного контакта.

В потоке машин образовался просвет, и пашмина двинулась вперёд. Это был мужчина; в правой руке он держал свёрнутый журнал, а в левой — небольшой коричневый портмоне — или портмоне, как его называли некоторые мои новые соотечественники. Если я ошибаюсь, то скоро это узнаю.

Перейдя дорогу, он подошёл к пустому столику на тротуаре и сел. Как и во всех французских кафе, стулья были развернуты к дороге, чтобы посетители могли наблюдать за людьми. Он уселся и разложил журнал на столе. Я продолжал наблюдать за проезжающими машинами. К нему подошла официантка в жилете и приняла заказ, пока он доставал из портсигара пачку сигарет.

Из-за расстояния и большого количества машин я почти не видела его лица, но на нём были солнцезащитные очки, и он был либо темнокожим, либо с перматановым загаром. Узнаю позже. Сейчас я на него не смотрела. Мой взгляд метнулся в сторону; нужно было проверить более важные вещи. Безопасно ли к нему приближаться? Есть ли кто-то ещё поблизости, готовый испортить мне день?

Я ещё раз прокрутила в голове свой план: подойти и сесть рядом с ним, заказать кофе и, когда почувствую себя в безопасности, выйти с выпиской из чека. Я собиралась указать на Джулию Робертс и сказать: «Красивая, правда?» Он бы ответил: «Да, она красивая, но не такая красивая, как Кэтрин Хепберн, как думаешь?» Тогда я собиралась встать, подойти, сесть рядом с ним и начать говорить о Кэтрин. Это была бы история для обложки: мы просто познакомились и начали говорить о кинозвёздах из-за обложки журнала. Я не знала его имени, он не знал моего, мы не были знакомы, мы просто болтали в кафе. Всегда должна быть причина, по которой ты находишься там, где ты сейчас.

Но мне всё равно было не по себе. Встреча в кафе была бы уже само по себе неприятной, ведь бежать было некуда, но снаружи было ещё хуже. Он мог подставить меня под фото, которое можно было бы использовать против меня, или, может быть, подстрелить из машины. Я не знал этого человека, не знал, чем он занимается. Я знал только одно: это нужно сделать, что бы ни случилось; если всё пойдёт по плану, я унесу с собой нужную информацию.

Я встал, поправил толстовку и поясную сумку и кивнул старушке. Она сложила джинсы и что-то пробормотала, когда я повернул налево, вниз по склону, к центру города. Не было нужды следить за Человеком в пашмине. У него было всего тридцать минут на автодом, он собирался приехать к половине двенадцатого.

Всё казалось обычным, когда я проходил мимо парфюмерного магазина. Женщины нюхали дорогие флаконы, а молодые люди с выщипанными бровями и накрашенными волосами упаковывали свои покупки в очень дорогие на вид коробки. Табак чуть дальше был не так уж многолюдным. Несколько пожилых мужчин пили пиво и покупали лотерейные билеты. Ничего необычного я не заметил.

Я добрался до пешеходного перехода примерно через пятьдесят ярдов вниз по склону и, оказавшись на стороне, отведенной для автодомов, направился обратно к красной пашмине мимо газетного киоска и кондитерской. Только во Франции мужчина мог носить такую одежду и не привлекать к себе внимания.

Приблизившись, я мельком увидел его в профиль: он пил эспрессо, курил и слишком уж пристально наблюдал за окружающим миром. Он показался мне знакомым: зачёсанные назад волосы, слегка редеющие на макушке, и круглое смуглое лицо. Я сделал несколько шагов ближе, прежде чем узнал его, и чуть не замер на месте. Это был этот алжирский грязнуля.

Глава 11

Я нырнул в первую дверь слева, изо всех сил стараясь с интересом разглядывать стеклянные витрины вдоль стены, пока собирался с мыслями. Пожилой продавец улыбнулся мне и приветливо поздоровался.

— Bonjour, parlez-vous anglais?

"Да."

«Просто смотрю, спасибо».

Он оставил меня в покое, пока я разглядывал множество деревянных и пластиковых трубок и все необходимые для курения принадлежности. Я повернул запястье и взглянул на трассер: 11:04. У Гриболла оставалось ещё двадцать шесть минут, пока закроется фургон, и я никуда не торопился. Я не торопился. Мне нужно было подумать.

Я не хотел с ним встречаться, независимо от источника, особенно на улице, особенно если он был известным лицом. Это было плохо с профессиональной точки зрения: мне нужно было быть серым человеком.

Я повернулся к двери и машинально попрощался со стариком, словно цитируя разговорник, и пожалел, что то короткое время, что я провел в школе, не было посвящено урокам французского.

Не глядя в сторону автодома, я вышел на улицу, повернул направо к пешеходному переходу, перешёл дорогу и толкнул плечом дверь табачной лавки. Это было унылое место: стены были покрыты тёмно-коричневым ковром, гармонировавшим с тёмным деревянным полом. Старики закурили с полдюжины сигарет «Голуаз», и дымка ещё больше усиливала мрак. Я отошёл от окна, чтобы не спускать глаз с Гриболла, и заказал себе кофе.

Он закурил ещё одну сигарету. Пачка лежала на столе, рядом с портмоне, с зажигалкой сверху. Он заказал ещё, и когда официантка повернулась, чтобы вернуться в кафе, я взял бумажную салфетку, обернул ею чашку с эспрессо и сделал пробный глоток. Гризбол начал немного волноваться, уже в пятый раз за столько же минут поглядывая на часы. До половины двенадцатого оставалось ещё три минуты, и он снова выглянул в окно кафе, чтобы убедиться, что внутри кто-нибудь сидит один, прежде чем снова обернуться и убедиться, что журнал лежит ровно и его легко найти.

Я высыпал мелочь на стол из своего маленького коричневого кошелька и оставил одиннадцать франков, которые с ворчанием забрал пожилой парень, управлявший всем этим.

Гриболл ещё раз взглянул на часы, затем наклонился к официантке, убиравшей соседний столик, и спросил время. Её ответ, похоже, подтвердил его опасения, потому что он поднялся на ноги и снова оглядел улицу, словно уже знал, что ищет. Было уже одиннадцать тридцать четыре, когда он упаковал сигареты и наконец направился на холм.

Я взяла чашку в последний раз, быстро вытерла край салфеткой, прежде чем уйти, и пошла за ним со своей стороны дороги, пока грузовики и фургоны не загородили его на доли секунды. Мне нужно было немного отойти и оказаться прямо над ним на случай, если он сядет в машину. Если он это сделает, я смогу остановить его, прежде чем он уедет. Мне нужно будет подойти к нему в какой-то момент, но не сейчас. Прежде всего, мне нужно было убедиться, что никто не следует за ним – или за мной.

Я не увидел ничего подозрительного: никто не разговаривал сам с собой, не отрывая глаз от затылка Гриболла; никто не прыгал в машину или не выпрыгивал из нее в отчаянной попытке оказаться позади него, никто не концентрировался так сильно на том, чтобы не потерять его в толпе, что мог скатиться в собачье дерьмо или врезаться в людей и фонарные столбы.