"Ты задаешь много вопросов".

"Только потому, что ты делаешь много сомнительных вещей".

Он не обращал на нее внимания, пока они поднимались на второй этаж гостиницы. На полпути по коридору дверь была приоткрыта. Сквозь нее в зал проникал тусклый свет свечей.

Когда Джекс переступил порог, другая сторона выглядела совсем не зловеще.

Комната была просто сказочной. Все было зеленым, золотым и розовым.

По обе стороны от кровати с изголовьем, вырезанным в виде цветущего дерева, висели мерцающие стеклянные фонари с изумрудно-зеленым стеклом. Покрывало на ней было нежно-зеленого оттенка и усыпано бледно-розовыми лепестками. Лепестки были разбросаны и на деревянном полу, а камин, в котором тихо горели несколько поленьев, наполнял комнату мягким светом.

Эванджелин почувствовала, как зашевелилась грудь Джекса, когда он сделал глубокий вдох. Его сердце снова забилось, теперь уже и ее. Но она боялась, что это происходит по другой причине, нежели у него.

Время словно замедлилось, пока он нес ее к кровати.

Воздух был теплым от огня и сладким от лепестков цветов, и все вокруг казалось совершенно сказочным.

Кроме Джекса.

Он не смотрел на нее. Вообще, казалось, он смотрел куда угодно, только не на нее, когда осторожно укладывал ее на кровать.

Затем он потянулся к ремням на ногах, где крепились его ножи.

"Что ты делаешь?" Эванджелин вскочила на колени, когда Джекс достал маленький оловянный пузырек, который она раньше не заметила. "Что это?" — нервно спросила она.

Он медленно пошевелил челюстью. "Я солгал", — сказал он.

"Мне бы хотелось, чтобы все закончилось по-другому". Он откупорил флакон. "Прощай, Эванджелин".

"Почему ты прощаешься?" Она запаниковала, когда Джекс начал наклонять флакон к ней.

Она понятия не имела, что в нем находится. Она все еще не верила, что он причинит ей вред. Но она не сомневалась, что он ее бросит.

Может быть, он собирался усыпить ее? Может быть, в ампуле было какое-то снотворное зелье?

Она вскочила с кровати и выбила ампулу из его рук. Ампула разлетелась.

"Нет!" Джекс попытался сдвинуться с места, но на этот раз ему не хватило скорости.

Мерцающая золотая пыль из флакона, как заклинание, осыпала всю комнату. эванджелин чувствовала, как она осыпает ее щеки, ресницы, губы.

Она приказала себе не пробовать ее на вкус. Но что бы это ни было, оно должно было подействовать на нее при контакте.

Спальня кружилась так, что мир казался приятно гулким, а вокруг них мерцала золотая пыль. Джексу казалось, что он сияет больше всех. Он вообще выглядел так, словно был создан для того, чтобы сиять. Волосы, скулы, оскаленный рот — все было золотистым и сияющим.

Казалось, что пудра могла подействовать и на него.

Эванджелин наблюдала за тем, как он пытается стряхнуть блеск с волос, но локоны были еще влажными, а золотая пыль — неподатливой. Через секунду он бросил эту затею и попытался нахмуриться, но вышло это у него как-то жалко.

Все в Джексе, обычно резкое, выглядело неожиданно мягким и слегка растерянным.

"Ты просто угроза", — проворчал он, глядя на золотые вихри вокруг себя. "Это мог быть яд!"

"Ты бы отравил меня?"

"Я не раз поддавался искушению…" Его глаза потемнели, опустились к ее губам и остались там.

Кожа Эванджелин потеплела, и она начала думать, что у них с Джеком очень разные определения яда.

Что-то кольнуло ее в глубине сознания. Жестокий рот Джекса. Ее губы. Смерть и поцелуи, и пары обреченных звезд.

Эти мысли были похожи на обрывки воспоминаний. Она пыталась ухватиться за них, пыталась вспомнить. Если бы она могла вспомнить, может быть, ей удалось бы заставить его остаться. Но в голове все было так туманно от золотой пыли.

В комнате становилось все теплее, и на секунду ей захотелось только закрыть глаза и лечь на кровать, пока все не перестанет кружиться. Но она боялась, что если закроет глаза, то когда откроет их снова, джека уже не будет. На этот раз навсегда.

Он только что попрощался с ней. Он сказал, что хотел бы, чтобы у их истории был другой конец, как будто они уже дошли до последней страницы.

Но Эванджелин хотела, чтобы страниц было больше.

Когда Джекс отвел взгляд и повернулся, чтобы уйти, она схватила его за запястье обеими руками. "Я не позволю тебе уйти. Ты сказал, что ты мой монстр. Если ты мой, зачем привел меня сюда, чтобы бросить? Все это не имеет смысла".

Он скрипнул зубами. "То, что я твой, не делает тебя моей".

Если мерцающий золотой порошок все еще действовал на него, Эванджелин не могла сказать. Все его острые углы вернулись, когда он стоял с влажными волосами и горящими глазами. Они были неземной яркости, почти лихорадочные.

Я не могу остаться с тобой. Мы с тобой не созданы друг для друга.

Он отстранился.

Но Эванджелин держалась крепко. Она боролась со сном, одолевавшим ее, и говорила: "я не верю тебе, Джекс.

Возможно, я не все помню о тебе. Но я знаю тебя. Я знаю, что я знаю тебя, и я не верю, что есть что-то, чего ты не можешь сделать".

"Я не могу этого сделать", — грубо сказал он.

Вблизи она увидела, что его глаза были красными по краям.

Это было похоже на… кровь?

Он закрыл глаза, как будто не хотел, чтобы она видела, но это лишь придало ему еще более потерянный вид. Близким и далеким одновременно.

Она услышала, как упала капля воды. Она подумала, что это слеза, но это был дождь с его плаща, капающий на пол.

Огонь и золотая пыль убрали почти весь холод, но их одежда все равно промокла насквозь.

Осторожно она потянулась к верхней пуговице его дублета.

Глаза Джекса вспыхнули. "Что ты делаешь?"

"Твоя одежда мокрая", — прошептала она, медленно расстегивая первую пуговицу с тихим щелчком. Это был небольшой звук, но он каким-то образом наполнил комнату.

Снаружи дождь сильно бил по тонкому окну, сотрясая стекло, но Эванджелин все равно слышала звук каждой пуговицы, которую она расстегивала одну за другой.

"Это очень плохая идея", — пробормотал Джекс.

"Я бы подумала, что тебе нравятся плохие идеи".

"Только когда они мои".

Он стоял очень тихо, пока ее пальцы добирались до нижней пуговицы и осторожно просовывали ее в отверстие. На секунду не стало ни дождя, ни дыхания. Они были только вдвоем.

Эванджелин осторожно расстегнула ткань его дублета.

Затем она почувствовала, как рука Джекса сжимает ее запястье.

"Моя очередь", — хрипло сказал он. И она готова была поклясться, что почувствовала его голос на своей коже, когда он потянулся к завязкам ее плаща.

Его голые руки были горячими от золотой пыли.

Эванджелин чувствовала, как горят кончики его пальцев, когда он осторожно развязывал узел на ее шее. он едва задел ее кожу, но, когда он стянул плащ с ее плеч, она почувствовала жар.

Под плащом было платье, но это могло быть и не платье, если бы не его мучительный взгляд. она не хотела дышать.

Она не хотела двигаться, боясь, что его руки остановятся на этом, что он оставит ее в сыром платье, что он не дотянется до завязок на ее груди.

Он сделал глубокий, неровный вдох, а затем его руки легли на ее талию, мягко направляя ее на кровать и надавливая, пока она не оказалась лежащей поверх одеяла. Она чувствовала, как лепестки цветов прилипают к ее влажной коже, когда Джекс навис над ней, поставив колени по обе стороны от ее ног.

Его глаза были опущены.

Ее живот опустился, когда он потянулся к бретелькам платья и медленно опустил их на плечи. Она почувствовала еще большее головокружение, когда его рука переместилась к бархатному лифу платья. Он осторожно расстегнул потайные застежки, скреплявшие платье, и опустил его на бедра, оставив на ней лишь шелковистую сорочку. это должно было облегчить дыхание, но она забыла, как дышать.