Ту же монополию, те же приемы торговли мы встречаем в Туруханском, в Березовском крае, в Нарымском и киргизской степи. До какой степени проявляется монополия и кабала временами среди русского населения, а также в какое она вошла обыкновение, считаясь как бы законною, может служить примером следующий факт в Тобольской губернии, заимствуемый нами из корреспонденции 1872 года. «В Тобольской губернии был поднят шум рыбопромышленниками против березовского исправника, будто он запретил крестьянам наниматься менее, как за 25 рублей. Оказалось же, что он приказал не выдавать видов иначе, как крестьяне прежде не заплатят подати. Это было вызвано тем, что по Тобольскому округу накопилось 473548 рублей 47 коп. недоимки. Причинами этому было затопление лугов и падеж скота. В это время, конечно, приходилось думать уже не о податях, а как бы не умереть с голоду. Таких разоренных людей волостные и сельские начальники, не обращая внимания на наличное количество сил в семье, принуждали наниматься и даже отдавали насильно к рыбопромышленникам без всякого приговора, даже малолетних. Пригоняли народ к рыбопромышленникам гуртами, — говорит корреспондент, — и все это делалось за полгода. Распоряжение исправника было только в ущерб 25 лицам монополистов, кулаков, которые и подняли гвалт. Рыбопромышленники, как оказалось, нанимают крестьян на сезон за 6-14 рублей, и таких было 2000 народу. Половина должна была платить подати за 2, 3, 4 и 5 душ. Подати приходилось по 10 руб., а рабочему же давали монополисты 13 р. 50 к.: ясно, что они были вечно в убытках и долгах» (Всем. иллюстр. 1872 г., № 190). Те же кабальные отношения мы видим и при ведении золотопромышленного дела: «Наемка капиталистами крестьян для перевозки тяжестей на прииски поставила последних в роль кабальных отношений к первым», — свидетельствует д-р Кривошапкин в «Описании Енисейского округа». Ремесла вообще, как и земледелие, были оставлены крестьянами, привлекаемыми золотопромышленностью, которая, по мнению г. Кривошапкина, более принесла вреда, чем пользы краю. Такое влечение к легкой наживе и надежда на будущее, оторвав население от труда, поставило его в стеснительное положение. Такое состояние крестьян, а также необходимость сдать подати непременно в сентябре месяце, когда еще у них не могут быть выручены деньги с продажи снятых в лето хлебов и сена, заставили крестьян с радостью принять заимодавческие услуги капиталистов. А лиха беда, как говорит народ, начать только: там уж спохватишься, да не скоро выкрутишься! Вот и пошло: за них платили подати, им доставлялись в числе платежа одежда, обувь, при недостатке — и самый хлеб, мясо, рыба, чай, сахар, масло, жир, кожа и проч. Поэтому товар отпускался какой ни попало (в Ирбити не смотрят на достоинства закупаемого товара); цены выставляют, очевидно, какие вздумают, а крестьян заусловливают при этом для перевозок вперед, с большим понижением цен, которые через полгода, когда придется везти, могут разыграться вдвое; да, кроме того, так как крестьянам при перевозке нужен по дороге для корма лошадей овес, то богачи-перевозчики снабжают их натурою, и уж, конечно, к большому разорению крестьян (Енисейский округ и его жизнь. Кривошапкин. 1865 г. Стр.7–8). Из этого видно, что формы подобной зависимости проявляются во всех отраслях сибирской промышленности, отражаясь самым тяжелым образом на хозяйстве населения.
Что замечательно, так это то, что явление монополии и кабалы выражается не в одном каком-нибудь сословии или группе в Сибири, но оно видно во всех слоях и проявляется также между крестьянами и кулаками, как и между крупными капиталистами. «Богатый крестьянин есть самый низший и самый многочисленный род хищников-эксплуататоров в Сибири, — пишет один исследователь, — и никто не пользуется такой дурной славой в Сибири, как богатый мужик. Эти люди составляют почти особое сословие в стране: есть целые деревни домов в 40, состоящие исключительно из богатых мужиков, которые в окрестных деревнях имеют своих «подшкырдников» и «десятинщиков», по местному выражению, то есть массу рабочих и кабальников. Черты из жизни сибирского крестьянства, убиваемого и разоряемого мироедством, кулачеством, кредитом и закабалением, лицами, выходящими из той же крестьянской среды, мы находим в любопытных бытовых очерках Н. И. Наумова, представивших замечательно ярко и правдиво эти явления крестьянской жизни. Из этого разряда людей в Сибири выходят монополисты целых обширных промыслов и округов; на таких монополистов нередко указывают путешественники, посещавшие Сибирь. Так, Шмидт упоминает о Сотникове, державшем в монополии Туруханский край. Другой путешественник, Коттрель, говорит о купчихе Б. в Минусинском округе, подчиняющей себе всю торговлю этого края. В Нарымском крае указывают монополиста В. На реке Кети славился священник, державший торговлю в своих руках и подчинявший всех жителей. Таких лиц множество. В городах существуют своего рода скупщики, кулаки и прасолы, держащие в руках своих рынки[113]. Те же формы монополии и кабалы поддерживают крупную промышленность: эксплуатация русско-американской компанией своих владений была основана на подобных началах; наконец, развившаяся золотопромышленность в Сибири выразила то же при помощи задатков с тою разницею, что только оформила кабалу в стеснительные контракты, которые при кажущейся легальной форме имеют, однако, подкладку сплошь да рядом незаконную».
Нельзя подобные факты, как они не резки, принимать за исключительные, свойственные Сибири. Инстинкт корысти и наживы — черты, присущие всему человеческому обществу. Кулачество и то же мироедство, как и способы закабаления кредитом, существуют и во многих местах в России; особенностью этого явления на Востоке может быть разве то, что они проявляются здесь грубее и необузданнее благодаря неразвитою населения, его дикости и историческим условиям. Особенность сибирской жизни состоит в том, что перед русским населением на Востоке находится огромная масса инородцев, которая представляла удобную почву для эксплуатации и наживы всякого рода благодаря неразвитости, бесхитростности дикаря, низкой культуре и его бесправию, неумению и незнанию защитить себя русскими законами. О характере наживы насчет инородцев свидетельствуют следующие факты. В торговле русских с инородцами цены устанавливаются до сего времени стачками торговцев, которые берут страшный барыш и держат в руках покупателя. В низовьях Енисея до сих пор промышленники берут с инородца 12 р. за пуд пакли, 80 коп. за фунт черкасского табаку (Туруханский край, Третьякова). Капитал в киргизской степи учетверяется уже на другой год. Как ведется торговля в степи, можно судить по тому, что русский торговец брал за миткаль, стоящий 5 коп., — 30 коп.; плис дрянной выделки продавался за полбарана, то есть киргиз платил 1 р. сер. за аршин; деревянное блюдо продавалось за барана, то есть за 1 рубль (Описание киргизской степи. Красовский. Ч. II. Стр. 244). Кроме того, русские торгаши стараются навязать всегда товар в долг инородцу, причем при повышенных ценах накопляется огромный долг, ставящий инородца в кабалу. Спекуляция торговли в долг существует в Туруханском крае, где инородцы в неоплатных долгах за хлеб; точно то же совершается и в киргизской степи. Не одни купцы, но и сибирские казаки, на значительном протяжении вовсе не занимающиеся земледелием, спекулируют на счет киргиза. Они берут у купцов товары и развозят их также в кредит киргизам, обмеривая и обвешивая их при этом. Г-н Красовский, составивший по официальному поручению описание положения киргиза, говорит, что казак спекулирует мелко, но с громадным барышом. Пользуясь всякою нуждою киргиза, он продает ему хлеб или выдает в долг по невероятной цене. «В течение года киргиз не один раз приедет в селение за хлебом, будучи готов за недостатком его в продаже на базаре отдать привезенную кожу первому знакомому казаку за полпуда муки; но видя нужду киргиза, казак купит у него за это количество муки две кожи. Между тем, полпуда муки стоит 15 и 20 коп., а две кожи — 6 руб. Пользуясь случаями самыми крайними, — прибавляет Красовский, — прибегая иной раз к обману, в другом — не пренебрегая и воровством, казак копит по мелочи киргизский товар до первой поездки на линию, где, сбыв его, купит для продажи в степи хлеба, чтобы снова сбывать его при крайности киргизам» (Опис. кирг. степи. Ч. I. Стр. 415).
