Статистический обзор о состоянии Западной Сибири с 1874-го по 1878 год, приложенный к западносибирскому адрес-календарю на 1879 г., составленному на основании официальных отчетов, свидетельствует то же. «Казенная предприимчивость по разработке золота, — говорит упомянутое обозрение, — в Западной Сибири идет не особенно быстро вперед. На алтайских горных заводах она в последнее время уменьшилась с 33 пудов на 11, то есть на 30 %; добыча серебра понизилась на 35 %. Зато, сравнивая частную золотопромышленность, видно ее превосходство. В Томской губернии намыто на промыслах в 7 лет 857 пуд. 2 фун. 16 зол., по 122 пуда в год. По всей же Западной Сибири намыто на частных промыслах золота в течение 7 лет 911 пуд. 33 фун. 66 золот. 75 долей. Следовательно, частные промыслы дали в 6 раз более в сравнении с казенными заводами». Уменьшение горной и заводской производительности в Алтае обнаружилось в закрытии некоторых заводов, как Томского, на сокращении работ в Змеиногорском руднике и уменьшении добычи руд в Зыряновском руднике, а именно: в 1864 году здесь добывалось 1267000 пудов руд и 1283 пуда серебра; в 1878 году руд — 740000 пудов и серебра — 518 пудов. Доказанный и обнаруженный нерациональный способ казенного хозяйства в Алтае, сопряженный со значительными злоупотреблениями, вызывает ныне необходимость передачи заводов и разработку металлов в частные руки. Что касается частной железной производительности, которая начала прививаться в Енисейской губернии в начале нынешнего столетия, она пала от ударов, нанесенных ей золотопромышленностью. «Некогда было думать о железе, всю деятельность поглотило золото», — говорит г. Щуровский. В настоящее время в Восточной Сибири опять возникает частное железное производство, но выделывается железо незавидного качества и сбывается на золотые прииски. Недавно даже Забайкалье пользовалось железом, привозимым с Урала. То же уральское железо идет в Нижний, а потом уже ввозится в Сибирь, делая двойной огромный путь.
Вслед за тем самую видную роль в разработке сибирских богатств, конечно, играло золото. При истреблении звероловных богатств, при неудавшейся горнозаводской промышленности, не выходившей из состояния прозябания, мы обратили внимание на золото. Слухи о баснословных богатствах привели сюда толпы искателей приключений. Во времена золотопромышленности воскресла прежняя, давно уснувшая предприимчивость, и началась алчная погоня за наживой разных промышленников, каковы были Попов, Мошаров и другие. Неведомые моря и пустыни заменяет теперь сибирская тайга, то есть девственные леса, раскинутые на тысячи верст. Сибирь начинает играть для России роль Калифорнии; все гонятся за золотом, и большинство капиталов сосредоточивается только на этой промышленности. Открытие этих новых богатств, как ни было выгодно оно для государства, в деле культуры Сибири, однако ж, произвело совершенно обратное влияние. До золотой горячки край, оставленный в покое, начал было отдаваться своим мирным занятиям; население от звероловства начинало переходить к земледелию, понемногу зарождалась и местная заводская промышленность — словом, какая ни на есть культура начала было формировать привычки и нравы местных жителей. Золотопромышленная горячка разом остановила это движение, повернув его в другую сторону. Все капиталы, все силы населения устремились к ней; земледелие и промышленность были забыты, и на Сибирь стали исключительно смотреть, как на золотой рудник. Но что же дало ей золото, чем вознаградились эти страшные жертвы, принесенные его добыче? Тайга была исхожена вдоль и поперек, увлечение достигло высшей степени. Между тем, как это увлечение продолжается несколько лет, вдруг доносятся вести об оскудении золота и истощении прежних богатств. В самом деле, сначала шло постепенное возвышение добычи золота: в 1830 году частная золотопромышленность вырабатывала только 4 пуда 22 фунта драгоценного металла; в 1836 году она достигла 84 пудов; в 1837 году — 106 пудов; в 1842 году — 575 пудов; в 1846 году — 1238 пудов; в 1847 году — 1370 пудов. Затем добыча стала падать на 1200 п., на 1100 п., а в 1852 году было извлечено только 900 пудов[105]. В пятидесятых и шестидесятых годах слышатся уже жалобы и плач на истощение золота; оказалось, что приемы нашей разработки золотых руд были такие же хищнические, как и в других отраслях промышленности. Гоняясь за фунтом лишнего содержания, мы снимали золото только сверху, а остальное погребали в отвалах. Сама обстановка труда на золотых приисках была в высшей степени безобразная, действительно каторжная; все предоставлялось простой случайности и произволу эксплуататора, где не было ничего похожего на человеческие отношения к труду и положению рабочего. Таким образом, золотопромышленность прошла каким-то мертвящим ураганом по Томской и Енисейской губерниям и теперь совершает последние подвиги на Олекме, за Байкалом и на Амуре. Там, где прошла эта промысловая чума, не осталось никаких культурных следов. На местах брошенных приисков шумят леса и нет даже признаков человеческого жилья. В сибирских городах золотопромышленность не оставила никаких заметных памятников, кроме запущенных увеселительных садов и нескольких конкурсов, пустивших по миру кредиторов. Кроме того, золотопромышленность имела те невыгодные последствия, что породила абсентеизм. Многие являлись в Сибирь временно, наездом и, разбогатев в ней, увозили из нее свои богатства и бежали сами. Точно так же золотопромышленность не оставила и следа благосостояния в местном крестьянстве. При прежней системе золотопромышленности население обольщалось задатками, а рабочие спаивались при входе и выходе с приисков; от этого явилось не лишенное основания мнение, что золотопромышленность только развратила коренного сибиряка. Говорят, что золотопромышленность подняла заработки и дала возможность крестьянину возвысить цены на земледельческие продукты, но если допустим даже, что цены на земледельческие произведения и повысились, то не надо забывать и того, что крестьянин платит теперь за все покупаемое гораздо дороже; что он прежде находил у себя дома, то теперь приобретает из вторых и третьих рук кулака. Золотопромышленность подавила все мелкие ремесла и отвлекла занимавшихся ими прежде поселенцев на прииски; она же отвлекла руки от земледелия и стеснила его. А между тем вслед за развитием золотопромышленности везде раскинули свои сети винокуренные заводы и увеличилось пьянство.
Вслед за эксплуатацией зверей, руд и золота мы обратились к эксплуатации скотоводческих и земледельческих продуктов Сибири. Сибирь ныне представляется вполне земледельческою страною, земледелие существует повсеместно, кроме северных окраин до 57,25° с. м. Количество пахотных земель громадно. В одной Западной Сибири считается под обработкой minimum 3741753 десятин. По официальным сведениям 1879 года:
Но казенные цифры эти далеко не указывают всю производительность девственных полей. Сибирское скотоводство измеряется следующими цифрами в Западной Сибири:
Половина, если не столько же, приходится на Восточную Сибирь. Несмотря на это изобилие, нельзя не видеть, что земледелие и скотоводство стоят далеко не на высокой степени. Способ хозяйства тот же, хищнический, как и в других отраслях хозяйства. Богатые скотоводческие степи были для нас мертвым капиталом. Целые стада лошадей и овец на привольных степях пропадали для нас и часто гибли от случайностей, болезней и действия стихий, как гибнут буйволы в Америке и Африке. На барабинской степи сыздавна падает скот от сибирской язвы, в киргизских степях гибнут сотни тысяч голов от бескормиц и «джута»[106]. Недавно на Туркестанском тракте не было лошадей для сообщения. В иных местах Сибири скотоводство поражает изобилием. Езда сибирская отличается быстротою, лихие тройки обворожают путника. Но достаточно взглянуть на уход за скотом, на отсутствие рационального хозяйства, чтобы разочароваться. В Сибири скот решительно не ценится ни во что; для скорой езды, чтобы выручить лишний рубль или полтинник, крестьянин загоняет лошадь. Многими животными продуктами не умеют пользоваться и совершенно бросают их; так, например, погонщики скота нанимают стричь по дороге баранов и отдают шерсть даром или бросают ее на месте. В скотоводческих местностях скопляется огромное количество навоза, который никуда не пристраивается, даже не идет на удобрение. В Сибири часто деревни переселяются в другое место потому, что «больно заназмились»; то, что служит в других местах средством для поднятия культуры, является здесь препятствием. В таких залежах образуется натуральная кристаллизация поташа; сама природа, таким образом, показывает употребление, но им никто не пользуется. Те сырые продукты, на которые обращают внимание местные жители, добываются грубо и первобытными способами. Так, например, сало, добываемое из животных, не перетапливается и не очищается. Во время провоза и добывания теряется масса продукта даром; кожи местное крестьянство не умеет выделывать; громоздкое и тяжелое сырье везется вдаль и по дороге расхищается. Несмотря на обилие сала, сибирский крестьянин не может им воспользоваться даже для своих надобностей. Он не умеет обработать сала и жжет в зимние вечера лучину. Сеет он лен, а носит рубашку из грубого, лубочного холста; у него много шерсти, а вы видите его одетым в какую-то дерюгу, насквозь продуваемую ветром; под ногами его множество железа, а он употребляет деревянный замок, телегу с деревянными гвоздями; окна его нищенской хижины заткнуты бумагой и слюдой вместо стекол; он не умеет делать мыла, а потому обходится при помощи «подмылья», то есть моется квашеными кишками. Таким образом, обилие продуктов не улучшает его быта, и сибирский крестьянин беден и беспомощен среди своих мифических богатств как последний дикарь. Вывоз и сбыт сырья точно так же не обогащают его. Сырье обыкновенно сбывается по самым низким ценам заезжим кулакам. Хлеб в некоторые годы был так дешев в земледельческих округах, что им кормили свиней на продажу на Ишимской ярмарке. Как в деле скотоводства, так и в хлебопашестве преобладает тот же хищнический способ: поднимается новина, срубается лес, сеется на девственной земле хлеб, дающий в первые годы огромный урожай (сам-30 и сам-40), но после первых годов земля считается выпаханной, и земледелец бросается на новое место, на новую девственную почву. Многие губернии Сибири производят излишек хлеба; хлеб идет отчасти на прииски, рудники и заводы, но эта ничтожная часть сбываемого хлеба замедляется расстояниями и дурными путями сообщения по пустынным и непроходимым местностям внутри Сибири, а в Россию его вовсе не привозится. Поэтому Сибирь тяготится даже своими необыкновенными урожаями. В последнее время, впрочем, придуман был исход хлебным богатствам Сибири: в ней начали спекулировать на винокурении; край покрылся винокуренными заводами, и Сибирь вместо золотопромышленной становится винокуренной. В Томской губернии в 1870 году было 22 винокуренных завода и выкурено вина на 1282168 р.; в 1871 г. выкуривали вина на 2021960 р.; в 1872 г. на 2166884 р. и т. д. В 1879 г. в Западной Сибири на винокурение было употреблено хлеба 2058326 пудов, из этого количества выкурено 85368536 ведер безводного спирта, или 2134213 ведер вина. Вообще же винокуренная производительность равнялась к 1880 году 2225002 руб.: на водочных заводах — 289479 р. и пивоваренных — 244702 р. Таким образом, до последнего времени винокурение занимает в обрабатывающей промышленности одно из первых мест. Точно так же винокурение развивается в Тобольской и Иркутской губерниях. Что же приносят эти заводы местному благосостоянию? «Заводы эти хотя выгодны для сбыта хлеба, но далеко не искупают того вреда, который вносят они распространением спиртных напитков в среду рабочего сословия и становятся истинным злом в годы неурожайные», — говорит один официальный отчет. О влиянии этой промышленности в Иркутской губернии сообщается следующее: «Влияние развития винокурения на край не представляет ничего отрадного; винокуренные заводы не имеют никакого сельскохозяйственного значения; а между тем замечается всюду развитие пьянства и его гибельных последствий. Это вызвало борьбу генерал-губернатора Синельникова против этого зла; последовали отказы виноторговцам в открытии кабаков; но борьба эта не увенчалась успехом, винокурение и кабаки снова восторжествовали». Такова последняя форма эксплуатации «золотого дна» — Сибири. В настоящее время много говорят о вывозе сибирских богатств, о сбыте их вне ее пределов путем улучшенных путей сообщения, но не мешает подумать и о том, к чему послужит этот вызов при нерациональных и хищнических способах эксплуатации, — к чему, как не к окончательному расхищению, истреблению и истощению последних запасов и произведений природы? Истощение это замечается на каждом шагу: это видно в выгорании лесов, в истреблении зверя, в расхищении металлов, в вывозе сырья без возвращения земле ее производительной энергии и в истощении почвы.
