Повисла неловкая тишина.

— Если ты шутишь, немедленно извинись, — Виолетта закусила губу, глаза её потемнели.

— Скоро сама увидишь, — сдержанно ответил Вася, цепляя на крюк пальто.

Виолетта расстегнула на нём пиджак и безошибочно провела пальцами, едва касаясь, по рубашке, из-под которой выпирал обмотанный вокруг туловища бинт.

— Серьёзно? — спросила она.

— Просто царапина. Только болючая.

Виолетта встала на цыпочки и поцеловала в губы, остерегаясь дотрагиваться до любимого руками.

Когда они вошли в комнату, Пётр Петрович достал из буфета три бокала и откупорил бутылку.

— Вы сегодня без пистолета, — заметил он.

— Я на больничном, — бесхитростно объяснил опер Панов. — В отношении меня начато служебное расследование правильности применения оружия. Маузер проходит как вещественное доказательство. До окончания расследования мне его не выдадут. Так что буду, как раньше, ходить с наганом. Он всё равно за мной числится.

Зимушкин поглядел с непонятным почтением.

— Вас можно поздравить? — сказал он, когда сели за стол.

— Можно, — признал Вася.

— Это из-за той облавы, которая весь город перетрясла?

— Так или иначе, — осторожно сказал Панов.

— Тогда за вас, Василий Васильевич! — праздничным тоном сказал директор.

Грузинский сушняк не показался нектаром, а, может быть, Вася успел привыкнуть к другим напиткам. Он давно не пробовал вина.

— Расскажи, — потребовала королева Марго.

Вася помедлил, смекая, что можно говорить, а чего нельзя ни в коем случае.

— Было нападение на постового милиционера, — начал он, обращаясь к Петру Петровичу, которого, как лицо ответственное, скорее всего, поставили в известность, а тот кивнул. — Преступник завладел оружием. Мы его искали и нашли. При задержании возникла перестрелка. Он меня слегка зацепил. Пришлось немножко поваляться. Вот и всё.

— А взяли его вы? — догадался Зимушкин.

— Я его застрелил, — сказал Вася, глядя на королеву Марго.

«Не хочешь, чтобы я тебе врал, я буду говорить правду», — как бы сказал он ей.

Глаза Виолетты вспыхнули странным блеском.

— Каково это — убить человека? — негромко спросила она.

— Я убил бандита, — сказал Вася.

— Но ведь он тоже был живой человек.

— После того, как он тяжело ранил одного милиционера и постарался убить другого, то есть меня, он перестал быть живым, хотя и не знал об этом. С такими бандитами — до их первого выстрела.

Королева Марго не перебила его по своей привычке. Она больше ничего не сказала. Затянувшуюся паузу деликатно нарушил Зимушкин:

— Я слышал, в лесу опять двоих застрелили?

— Мало ли у нас кто кого убивает? — рассудочно проговорил Вася, который не хотел растрепать служебную тайну. — В Ленинграде то и дело кого-нибудь уничтожают, валят и гасят почём зря.

Когда вино кончилось, в ход пошёл кондитерский ром. Виолетта допивала кахетинское, а вот мужчинам захорошело. Теперь они говорили не как потенциальный тесть с будущим зятем, а как арестант с полицейским.

— Врач сказал, что пуля лучше ножа. Быстрей заживёт. Содрало клок кожи с мяском, зато инфекцию не занесло, как от ржавой воровской пики. Повезло.

— Помню, на пересылке в Вологде блатные резались почём зря. В лазарете пришлось кандалами к нарам пристёгивать.

— А вы?

— А мы политические, нас отдельно от уголовных содержали.

— Сейчас все вместе. Милиционеров только отдельно от урок сажают, чтобы не загрызли.

— Поделом вору и мука, — сообщил царский ссыльный.

— Служба у нас такая, — с горечью сказал Вася. — Сегодня за бандитами по подвалам гоняйся, а завтра тебя прокурор посадит за превышение полномочий. Сегодня ты убийцу ищешь, а завтра сам в доме предварительного заключения окажешься, где тебе почки отбивают оставшиеся при исполнении товарищи.

— Были случаи?

— Я и отбивал.

— Как на каторге, — сказал Зимушкин.

— Так и должно быть, — твёрдо заявил Вася.

* * *

Когда к пенсионеру МВД Панову пришёл корреспондент газеты «Комсомольская правда» и задал вопрос, помнит ли он сталинские репрессии, Василий Васильевич со всей ответственностью подтвердил:

— Очень хорошо помню. Весь тот ужас и гнёт. Я тоже читаю журнал «Огонёк». Но что вы считаете репрессиями — розыск уголовников и передачу в прокуратуру для отправки на исправительно-трудовые работы? Да, это репрессии преступного элемента. Это были незаконные репрессии? Нет, приговор выносил народный суд на основании собранных фактов согласно уголовного права, в рамках действующего законодательства, то есть репрессии были законными. Много мы тогда переловили. Так что я эти законные репрессии общественно опасных граждан и проводил. Нас боялись как огня.

Заинтервьюированный по уши собкор бежал в петербургский корпункт, унося в клюве советскую жесть.

* * *

Перед тем, как разойтись спать, Вася как бы невзначай спросил:

— А каким одеколоном вы пользуетесь?

— «Маки», — пожал плечами Зимушкин. — Я невзыскателен. Изредка душусь на радость дамам.

Оперативная задача была выполнена!

45. Дедушка по вызову

Хейфец пошёл к Кротовым искать кубышку и засыпался.

Отчаянно ему не давали покоя слова Зелёного о припрятанных ценностях. Они жгли душу Хейфеца серной кислотой. Средства в валюте и золоте лежали без дела, ненужные и легко доступные, только руку протяни. Хейфец даже знал, куда протянуть, — в подпол.

Он старался отговорить себя, обращаясь к блатной порядочности. Честный вор должен был сначала посоветоваться с подельниками, но, если они откажутся, тогда сработать без них.

Постепенно Хейфец обратился к другой линии рассуждения. Он начал убеждать себя, что разругался с подельниками в пух и прах, что порвал с ними по общему соглашению, а потому кидка не будет. Контраргументы смотрелись логично, так что долго стараться не пришлось. Добросовестно поспорив сам с собой, Хейфец себя уговорил!

Он знал, где живут богатые терпилы и как открывать их замки.

Но без разведки Зелёного что старый слесарь в расписании советских служащих понимал?

Он залез в дом, и соседи вызвали милицию.

Хейфеца привезли в околоток, допросили и отпустили под подписку о невыезде. И хотя его взяли с поличным, дознавателю было не до него. Милиция сбивалась с ног, а у старого слесаря усматривалось только покушение на кражу. Его обещали вызвать повесткой и нагнали на волю.

Измученный, усталый и опозоренный Хейфец притащился к своему другу на Охту, чтобы поплакаться в жилетку. Пили у него в дворницкой на Конторской улице. Бухарин был чуть старше Хейфеца и повидал жизнь со всех сторон, а она гоняла его в хвост и в гриву по всей стране. Чудом уцелев, Фрол Капитонович пристроился дворником при ЖАКТе и носа не показывал в большой мир, которым наелся досыта. Он мёл двор, сгребал снег, стерёг дровяники от расхищения и продавал певчих птиц, которых ловил сетками в Уткинском лесу и на Большеохтинском кладбище. В дворницкой было тесновато от плетёных из лозы клеток, зато мило и не уныло.

Они приютились возле печурки. На столе стояла чекушка, купленная по пути слесарем. Бедный гость горевал за стаканом, а хозяин, юркий и седой, в овчиной безрукавке и обрезанных по щиколотку старых валенках, изучал его въедливым взором бывшего филера харьковской охранки.

— Попался вон как твой щегол в клетку…

— Это кенар, — поправил образованный дворник-птицелов. — Он с Канарских островов к нам прилетел. А я его цап!

— То-то же — цап. И меня вместе с ними. Все мы сегодня чижики.

Он плеснул ещё, выпили за его свободу.

— Попал я, Фрол Капитоныч.

— Зачем ты вернулся на старое место? — более укоряя, чем вопрошая, пробухтел дворник.

— Черти меня понесли. А всё этот Зелёный со своими заманухами, — частил Хейфец, и лицо у него было сердитое и алчное. — Состоятельные кроты! Дом — ларец! Не счесть алмазов пламенных в пещерах… Денег подымем.