— Но ведь поднял же.

— Поднял, да мало. Мы тогда лажанулись. Стали лантухи хватать, а надо было матрасы потрошить и в подполе искать нычку. Зелёный говорил, что она там зарыта. Вот и соблазнил, змей поганый. Гадюка подколодная.

Горечь и ненависть душили его.

— Ты не сдал подельников своих? — с некоторым умыслом поинтересовался Бухарин.

— Что я, дурак? Мне бы сразу рецидив пришили, да ещё по групповому делу. Тогда бы точно не выпустили. Сейчас у меня неоконченное, дадут условно. Только на работу сообщат, суки.

— Боишься, выгонят?

— Пускай увольняют, — нервно ответил слесарь. — Я в другой артели пристроюсь. С моей квалификацией меня где угодно возьмут. Не пропаду, хрен им в грызло!

— Значит, не знают о твоих соучастниках, — задумчиво произнёс Фрол Капитонович. — То есть и для них это будет новость. Сходи-ка ты к ним, Исак Давыдыч, порадуй друзей.

— Таких друзей только в тёмный музей! — Хейфец саданул водку залпом.

Дворник отпил очень умеренно. Аккуратно поставил стакан на тряпочку. Легонько выдохнул, глядя в стол, перевёл взгляд на приятеля.

— А что они за люди? — вкрадчиво осведомился Фрол Капитонович. — Где ты с ними познакомился? Что вообще о них слышал?

Хейфец не хотел говорить о своих молодых подельниках, но дворник-птицелов был настойчив.

* * *

Мать ушла гулять с Дениской и потрещать со всеми соседками. Шаболдин для приличия перекинулся с кентом парой слов и удалился, чтобы не влезть в лишнее и не попасть потом в непонятное. Осталась Маша, и её было не прогнать. Ей хотелось послушать, аж сгорала от нетерпения. А Лабуткину сделалось плевать на секреты. После ледохода он стал относиться к Маше с какой-то снисходительной, слегка отстранённой, но ещё более тёплой любовью. Пылкости стало меньше, а привязанности больше. Он объявил, что жена в деле, и при ней можно говорить.

Зелёный распинался посреди кухни как умалишённый. Было видно, что ему очень страшно.

— Не везёт нам с тобой, — сказал грустно Лабуткин.

— Со мной? — встрепенулся Зелёный. — Чего это сразу со мной? С марамоем старым нам не повезло, а со мной всё в порядке. С нами всеми всё путём.

«Так в порядке, что скоро опять к Герасимову пойду гильзы снаряжать, — подумал Лабуткин. — Чёткий у тебя путь — подельников отстреливать».

Конфузную тишину нарушила Маша.

— Что притихли, пацанчики? Как выбираться будете?

— Как? — огрызнулся Лабуткин.

— Каком, Саша! Как ты раньше делал. Я не глухая. Я всё слышала, что Шаболда тебе наговорил. Если старый пень угрожает, убей его, как всех остальных. Он свой век прожил и сейчас нашу жизнь заедать начнёт. Зелёный, не будь тряпкой, скажи что-нибудь.

— Ну, да… — промямлил Зелёный, подавленный её напором. — Надо с Хейфецем порешать.

Маша развернулась к мужу.

— А ты что молчишь?

— Что тут говорить… — буркнул тот. — Надо. Только где? Он в городе хребтину гнёт. Постоянно крутится среди людей. К нему не подберёшься.

— Не совсем так, — начал Зелёный. — Не всегда.

Маша ткнула руки в боки.

— Ну?! Договаривай, раз начал. Я за вас, мужиков, должна думать? Какие же вы все рохли.

* * *

В замочную артель, где трудился Хейфец, можно было позвонить и вызвать мастера на дом.

11 апреля он отправился чинить замок, как «самая важная мастер», на чём женский голос с чухонским акцентом настаивал по телефону.

Большая финская деревня Хирвости стояла на пятом километре Колтушского шоссе, неподалёку от Пороховых. Хейфецу случалось выбираться подальше, и это было ему на руку. За выезд заказчики платили дополнительно. Он взял чемоданчик с инструментом и отправился в путь.

Дело было прибыльное. Чухонка-молочница хотела починить замок на сундуке, который ей приспичило запирать. Знать, нашлось что хранить, она платила щедро. Замок от старости прикипел коррозией и встал камнем. Дело было простое, но муторное. Пока снял, пока разобрал, пока вычистил и шлифанул нулёвкой, смазал, собрал, проверил ключ, солнце покатилось к закату.

Всё это время в доме крутилась молодая кругленькая бабёнка, бойкая на язык и смазливая. Русская, Машей звать, видать, соседка или подружка, кто этих баб разберёт? Когда хозяйка рассчиталась с мастером, девка тоже засобиралась.

— Пошли вместе? — предложила она, и Хейфец не стал возражать — вместе веселей.

Стоял ранний весенний вечер последнего рабочего дня шестидневки. Хейфец шагал как молодой, удивляясь себе и поглядывая на Машу, с которой полдня перекидывался шуточками.

Она явно ему благоволила.

Душа слесаря пела!

«Что, если её уговорить? — думал Исаак Давыдович. — Шмара, как есть, шалашовка деревенская. Пару червонцев дам и срастётся».

Все горести были позабыты. Впереди маячило настоящее приключение!

— Погуляем, Маша?

Невинный и вполне понятный рабоче-крестьянскому классу вопрос нашёл у спутницы уместный ответ:

— За деньги, Исаак Давыдович, иначе мне стеснительно.

«Стеснительно в средствах живётся», — правильно понял видавший виды слесарь и для приличия уточнил:

— Почём любовь?

— Тридцатка, — быстро ответила Маша, и это убедило в чистоте её намерений — цена была чуть выше средней, но девка выглядела молодо, едва за двадцать.

Деньги у Хейфеца водились — Зелёный максал по мере реализации, а прямо сейчас в кошельке лежали заработанные у чухонки червонцы.

— Куда пойдём?

— Да в лесок, — стрельнула глазками Маша на Пундоловскую рощу.

— Сыро, — усомнился Хейфец.

— Наше дело молодое — я тебе отсосу, а потом стоя дам.

И слесарь согласился.

Они отошли в лес, но далеко углубиться в мокрые заросли Хейфецу помешал негромкий металлический щелчок.

Исаак Давыдович обернулся. Позади стоял — совсем близко — Лабуткин и целился ему в голову из блестящего револьвера.

— Что, старый козёл, допрыгался?

Старый слесарь замер со спущенными штанами и потом, мелко переступая, развернулся.

Лабуткин некоторое время молча взирал на него сверху-вниз, а на губах играла брезгливая усмешка.

— Отойди, Маша, — сказал он.

Хейфец всё понял. Он не испугался.

— Что смотришь как солдат на вошь? — напоследок огрызнулся слесарь. — Не нравлюсь?

— Краше гроб кладут, — процедил высокомерно Лабуткин.

— Краше возле параши. Смотри, сам там не окажись, — продолжал ерепениться Хейфец.

Со стороны могло показаться, что он ещё на что-то надеется. Например, затянуть разговор, а потом бывший подельник раздумает его убивать. Они как-нибудь договорятся, помирятся и, может быть, даже покурят вместе. А тот неловкий факт, что застал в лесу возле жены со спущенными штанами, можно обратить в шутку.

На секунду так показалось.

Лабуткин выстрелил ему в лоб.

Хейфец грузно повалился навзничь, даже не вякнув.

Маша стояла и смотрела, даже не моргнув.

Лабуткин сунул в карман револьвер. Подошёл, снимая с плеч лямки. Поставил короб на землю. Нагнулся, выдернул из пиджака кошелёк, проверил насчёт часов, не нашёл. Выудил из другого кармана пачку папирос.

— О, шикарно! Пока вас ждал, все свои скурил.

Взвесил за ручку чемоданчик с инструментами.

— Козырная вещь, — в голосе его звучало неподдельное уважение к уникальному набору старого мастера.

Отложил в сторону и принялся стаскивать с трупа валенки.

— Зачем? — удивилась жена.

— На память, — пропыхтел Лабуткин. — Я всегда что-нибудь себе оставляю. Пусть легавые думают, будто за чуни убитые, да пару рваных из лопатника какой-то чёрт помойный человека жизни лишил.

— Я заметила.

— Что тогда спрашиваешь? — одной рукой осиливать обувь с пятки было тяжело, но Лабуткин справился.

Он откинул в сторону второй валенок и выпрямился, отдуваясь.

— Прятать не будешь? — кивнула на покойника Маша.

— Я их никогда не прячу. Слишком много чести, — гордо ответил Лабуткин.