Дверь отворилась. В сени хлынул серый свет ленинградского дня.

Крадуны зашли и остановились, осматриваясь.

Тут было, на что посмотреть.

— С европейским шиком, — сказал Зелёный.

От городской квартиры жильё Виткевичей отличала только печка-шведка — с двухконфорочной чугунной плитой и духовкой. Стены обиты фанерой и оклеены красивыми обоями, даже не поймёшь, что бревенчатые, потолок оштукатурен и побелён. С него свисал плоский стеклянный плафон. Изба была разгорожена на три половины — крошечная кухня по ширине печи, там скрывался рукомойник и лавка с вёдрами, да узкий столик с посудными полками поверх. Большая горница, которой тут подходило название гостиной, и спальня поменьше, закрытая двустворчатой дверью. Обстановка смотрелась необычной, не деревенской и даже не дачной.

Над обеденным столом в простенке между окнами висела чёрная бумажная тарелка репродуктора. От неё тянулись провода к светлому деревянному ящику на полке. От ящика уходила вверх голая проволока — антенна и шнур к розетке.

Стол, три мягких стула и кушетка были одного гостиного гарнитура. Несколько выделялся по стилю буфет из имитации красного дерева, но, в целом, обстановки не нарушал. Справа от входа, где у Кротовых размещался сундук, стоял одежный шкаф.

Зелёный пошёл к спальне, поставил чемоданы и распахнул двери.

— Ого, — молвил он. — А мы удачно попали. Исак Давыдыч, не будем менять роли. Вы пошарьте в столовой, а мы освоим более тучные пажити.

Лабуткин протопал за ним. Комната была обставлена дорого и со вкусом. Где-то по случаю Виткевич купил спальный гарнитур. Когда-то он украшал буржуйские покои, и не самого бедного капиталиста, а потом мебеля ухватил советский частник и запрятал в свою нору.

— Вот бы что вывезти, — Лабуткин медленно обводил взглядом комнату. — Да кому это быстро толкнёшь?

Его внимание привлёк роскошный граммофон с медными пластинами по бокам чёрного ящика и блестящей анодированной трубой. Лабуткин прошёл к восьмиугольному столику, на котором он красовался, и потрогал раструб. Рядом стоял шкаф с застеклёнными дверцами на манер книжного. Лабуткин раскрыл их и обнаружил пачки конвертов с пластинками.

— С умом спрятал денежки пшек пшекленатый, — с тоской процедил Зелёный. — Это сокровище не украсть.

Лабуткин перевёл взгляд с пластинок на ковёр под ногами. «Богатый», — подумал он.

Посмотрел на картину в раме, висящую над кроватью.

Художник намалевал множество ярких треугольников и линий, которые складывались в человеческую фигуру, но не сразу, а так, что надо было вглядеться и уловить.

— Тьфу, ты, малевич… — осуждающе пробормотал он. — От слова «худо». Нэпманы с жиру бесятся.

— Саша, — подчёркнуто галантным тоном распорядился Зелёный. — Будьте так любезны, займитесь вон тем роскошным шифоньером, а я возьму на себя трюмо и комод.

— Под кроватью посмотри, — Лабуткин отвернулся и раскрыл изящный зеркальный шкаф.

Там оказались три костюма исключительно добротного качества, новых и фасонистых, дюжина галстуков, висели пять дорогих платьев. На полке стояли три шляпные коробки. В углу притаились две трости. Одна с массивным серебряным крюком, другая с набалдашником, пижонистая. Лабуткин укладывал шмотки в чемодан, стараясь не мять, чтобы влезло больше.

Зелёный выгребал из ящиков трюмо шкатулки и высыпал на кровать.

Хейфец хлопал крышками чемоданов и торопливо шуршал плотной тканью — потрошил шкаф у дверей. Грузно ступая, прошёл через гостиную, заскрипели дверцы буфета.

— Бабских цацек что-то не густо, — пожаловался Зелёный. — Нету Кротовского фанфаронства.

— Прячут где-то, — откликнулся Хейфец. — Ни одной серебряной ложки задрипанной! Пальто у них отменные, и штиблеты.

— Должны быть накопления, — настаивал Зелёный.

— Под кроватью смотри, — Лабуткин справился с крышкой чемодана и щёлкнул замком.

Он скинул с полок шифоньера всё бельё, но ларцов и свёртков не обнаружил. Подпрыгнул, заглянул на шкаф — пусто. Под шифоньером тоже ничего не было, кроме пыли.

Зелёный встал на корточки и вытащил из-под кровати два дорогих чемодана с ремнями.

— Тяжёлые.

В одном лежали спрессованные поношенные костюмы, в другом — ботинки, смятые, но годные.

Наряжаться Виткевич любил.

— Можно сразу закрывать и нести к двери, — распорядился Зелёный.

— Я отнесу, — Лабуткин нагнулся и лично проверил, не осталось ли чего под кроватью. — Выгребай пластинки на пол. Может быть, за ними спрятано.

Он перенёс чемоданы к печке. Хейфец выгреб всё из буфета и залез на стул глянуть, нет ли чего наверху.

Зелёный разгрузил шкаф, но там были только пластинки.

— Давай перины трясти и матрасы щупать, — Лабуткин сдёрнул покрывало и решительно скинул одеяло и простыню. — Подушки тоже шмонаем.

На поиски сокровищ явился слесарь. Прощупали тонкую перину и подушки, но никаких твёрдых тел и включений, напоминающих ассигнации, не нашли.

Когда настала очередь кровати, Хейфец нырнул в гостиную и вернулся с кухонным ножом.

— Грабь награбленное, — рычал он, вспарывая обивку.

Сейчас он напоминал старого пирата, который, не остыв после абордажного боя, потрошит захваченное судно.

— Будем экспроприировать вклады экспроприаторов, — бормотал Зелёный, по плечи запуская руки в матрасное нутро.

Долго шарили в набивке, но под пальцы лезли колючие пружины и их деревянное основание.

— Почему мы на той хавире в постелях не искали? — резонно вопросил Хейфец.

— Дураки потому что, — Зелёный отдувался, шурудя внаклонку. Ему было стыдно признать отсутствие опыта квартирных краж за себя и своих подельников, но он превозмогал и каялся. — Сегодня мы многому научились.

— Надо снова на Гражданку сходить. Ты говорил, у них кубышка припрятана.

— Не надо, спалимся. Кротовы сейчас нашороханы и будут целый год сидеть на сундуках.

Хейфец отряхнул рукава и взялся за нож.

— Надо в стульях посмотреть, — у него была светлая голова, Лабуткин до такого не додумался. — В стульях может быть запрятано драгоценностей будь здоров сколько.

В гостиной царил бардак. Слесарь-домушник выгреб из буфета всё подчистую, и сейчас шкаф стоял с распахнутыми дверцами, зияя прорехами на месте выдвижных ящиков, являя миру после долгого перерыва своё светлое, не обработанное морилкой нутро.

Зелёный придвинул за спинку первый стул на грабительскую экзекуцию. Сжав челюсти, старый пират Хейфец вонзил нож, как в грудь пленённому матросу, и вспорол обшивку крест-накрест.

Заскрежетали под лезвием и потом запели освобождённые пружины. Из стула полезла волосяная набивка. Как лепестки огромного уродливого цветка разомкнулись на все четыре стороны угловатые лоскуты с рогожной подкладкой.

Хейфец решительно вырвал несколько комьев шерсти, швырнул на пол и пошарил в порожней яме.

— Ничего.

— Давай следующий.

Лабуткин протиснулся за стол и снял с полки ореховый ящик с проводами. Одной рукой это было непросто. Проволока цеплялась и натягивалась. Он поставил ящик на скатерть и вытащил вилку из розетки.

Второй и третий стулья постигла та же бесславная погибель, когда за окном возникло движение. Подельники замерли. В двери веранды провернулся ключ.

Глухо застучали подошвы, захлопали ладони, сбивая снег. Проворно и тихо Лабуткин шмыгнул на кухню, Зелёный — в спальню. Только Хейфец озадаченно медлил, а потом направился за Зелёным.

Во внутреннем замке заёрзал ключ. Замок сначала закрыли, потом открыли. Человек не мог поверить, что забыл запереть дверь.

— Ой, что это? А вы кто?

Женщина в платке и пальто, ничего не боясь, машинально шла к Хейфецу, застрявшему на пороге спальни. Хозяйка растерялась и ничего не соображала. Хейфец тоже. Они бездумно пялились друг на друга.

Лабуткин вышагнул из-за перегородки и огрел женщину скалкой по голове.

* * *

Её связали и бросили возле кровати.

Быстро собрали награбленное. Хейфец уложил чемоданчик с инструментами в большой чемодан и защёлкнул замочек.