Лабуткин заматывал в мешковину радиоприёмник.

— Зачем ты его тащишь? — прошипел Хейфец.

— Из принципа, — громким шёпотом ответил Лабуткин. — В качестве репарации.

Он сунул приёмник под мышку правой, придерживая снизу, подхватил чемодан и первым вышел из дома.

Увязая в снегу, пересекли двор. Огляделись, никого. Языческая ступа святилища нехристей, казалось, тёрла свинцовые тучи — столь низко плыли они над городом. Побрели но Кладбищенской дороге прочь от Невки и набережной, где даже в рабочий ненастный день могли встретиться люди.

Тяжело нагруженные, с чемоданом в каждой свободной руке, они, тем не менее, спешили унести ноги, пока баба не очнулась и не стала орать. Рот ей не заткнули, чтобы не задохнулась ненароком, и к имеющимся статьям не добавилось убийство по неосторожности.

— Ты же говорил, что они до пяти не вернутся, что у них партсобрание? — кипятился Хейфец.

— Я ей сторож? — отбрехивался Зелёный. — Промандила собрание или на обед пошла. Как я мог ейные капризы предвидеть?

— Она меня видела!

— А что, мочить её? — огрызнулся Лабуткин.

Кладбищенская дорога упёрлась в Серафимовское кладбище. Перешли через насыпь, свернули направо, потащились вдоль железки. Затем повернули налево на Полевую улицу и добрели до Вершинной дороги, которая мало-помалу, но вела вверх, на Поклонную гору, незаметно отъедая силы.

Миновали Разсечешную улочку с одиноким домиком в конце и потащились в снежную пустыню, какой казался зимой торфяник.

Хейфец вяло ругался.

— Я на кражу шёл, а попал на разбой. Срока разные.

— Что нам с ней было делать, с собой забирать? — огрызнулся Зелёный, которому оттянули руки тяжеленные чемоданы.

— Это не разбой, а грабёж, — попытался утешить Лабуткин, однако ещё более разозлил Хейфеца.

Они по голень увязали в рыхлом снегу, а хлопья всё валились и валились. Зато их никто не видел.

— Я подписывался вскрыть хату, — ныл Хейфец. — Не красть, а замки вскрывать. Открыл и ушёл, как со всеми нормальными скокарями. Вместо этого — налёт, и хозяйка меня запомнила.

— По любому, ты теперь налётчик, — Лабуткин измотался, правая рука, держащая приёмник в неудобном положении, болела, от этого он злобно глумился. — Пошёл по шаткому мостику.

— Ты мне не тычь, я не Иван Кузьмич! — вспылил старый мастер.

— У Ивана Кузьмича голова из кирпича, а у тебя из глины, — снисходительно разложил по полочкам Лабуткин.

Про глину Хейфец понял и осерчал всерьёз. Он был уверен в себе до непоколебимости при любом раскладе, двинь в морду — не моргнёт.

«Только стрелять», — понял Лабуткин.

— Исак Давыдыч, — взмолился Зелёный. — Я заплачу тебе твою долю, и мы разбежимся. Не будешь ты ходить под риском, и никакая баба тебя не опознает. Точи свои ключи и не кашляй.

Они выбивались из сил и обливались потом, а вот Митька, ждавший в кабине, замёрз. Он свернул к Гнилому ручью, за которым начиналась Общественная дорога. Здесь можно было спрятать грузовичок, а потом незаметно уехать. Он грамотно притырился, еле нашли.

Когда крадуны дочапали до машины, снег кончился.

Тёмно-серая туча улетала курсом на запад-северо-запад, на Финский залив и далее — к белофиннам, неся нерастраченный заряд белой радости.

Покидали чемоданы в кузов и сами полезли туда же. Митька должен был докинуть до трамвайной остановки за Комендантским полем, в объезд места преступления.

— Да пошли вы на хер, — изрёк Хейфец, залезая в кабину.

И тотчас выглянуло солнце.

36. Видоизменившийся

— Что с тобой? — спросила Виолетта.

Они лежали в развороченной постели. Вася не находил слов и просто лежал с открытыми глазами. Ему нравилось так валяться у неё. Комнатка Виолетты выглядела, будто в пряничном домике некий мастер создал кукольные апартаменты.

Вася предполагал, что заботливыми мастером выступал Зимушкин, но не исключал, что обстановка досталась директору со всей квартирой. Также немалую часть в убранство внесла сама обитательница.

За деревянную раму трюмо были вставлены карты Таро, едва ли со смыслом — тайных знаний за королевой Марго не водилось. А вот Вася, благодаря тёте Глаше, знал, что они из американской колоды Райдера-Уайта, которая сделалась по России в широком ходу перед Великой войной.

Карт было пять. На крайней слева сидела на троне королева в жёлтом платье. В левой руке она держала подсолнух, в правой — плохо оструганную дубину с листьями, а у ног сидела чёрная кошка. Неплохая дама — и огреть может, и семечек полузгать. На карте повыше из облака высовывалась рука, сжимающая сучковатую дубинку, словно грозя задать трепака. На карте справа сверху из облака вылезала рука, держащая на ладони большую золотую монету со звездой. Явно хороший знак, медаль, наверное. На карте внизу молодой человек нёс в обеих руках золотой круг со звездой, и был явно этим фактом доволен, словно получил награду. Одно выбивалось — карта сверху. На ней стояла связанная верёвками девушка с завязанными платком глазами, будто перед расстрелом, но вместо стенки за девушкой возвышался частокол воткнутых в землю мечей. То есть явно не расстрелом тут пахло, но всё же чем-то трагическим. Жалко девушку.

Васе нравилось их рассматривать. И сейчас он тоже пялился на карты, потому что рассказать Виолетте было нечего.

Когда он встретил её возле института, они поскакали домой. Вася по пути отделывался невнятными фразами о внезапном аврале и секретах, но на самом деле не знал, что сказать. И поведать всего было нельзя, но когда пытался сформулировать даже не для рассказа, а для себя, история на малине колдобилась на извилинах мозга и там застревала, как вязнет в глубоких колеях телега. Это свидетельствовало о глубоких извилинах, но и только. Понимания Виолетте оно не придавало.

— Что ты пережил? — Виолетта обняла его и быстро проникла в рот острым языком, Вася ответил на поцелуй, потом она отодвинулась и продолжила: — Что с тобой? Почему ты такой?

Вася подумал о лавре, о кодле, о круглых глазах Старолинского, об огне. Он не мог ничего рассказать. Не потому что удерживала секретность, а потому что сказать любимой об этой гадости было нельзя, чтобы не разрушить очарование. Он ухватился за промежуточное воспоминание между королевой Марго и Вяземской лаврой — за проститутку Соню. И когда Василий Панов понял, что может держаться за этот якорь, образ Соньки Мармеладовой навсегда встал между ними. Теперь в разговоре с Виолеттой он не мог не думать о дистрофичной девке с Сенной площади.

Она запомнилась ему лучше близкой и горячей девушки.

Случайную шлюху Васе было жалко, а любимую красавицу из обеспеченной семьи — нет.

Даже Дарья Телятникова казалась ему ближе.

Это случилось на следующий день после малины. Потом была поездка на двойное убийство в лес. Выезд на место преступления изменил Васю. То, что перевернуло его нутро на Сенной, теперь укрепилось. Панов по-настоящему ненавидел убийцу всех этих людей. Он клял себя, что не нашёл мастерскую.

Опер Панов переживал личную ответственность.

— Ты как будто постарел за неделю, — прошептала Виолетта. — Что с тобой случилось, милый?

С такой чуткой девушкой Вася сталкивался впервые и слегка терялся. Он выдавил, глядя на трюмо:

— Откуда у тебя эти карты?

— В маминой книге нашла. Зачем-то хранила. А я думаю, чего лежать?

— Знаешь, что они значат?

— Просто карты.

— Карты…

— А ты знаешь?

Вася хмыкнул.

— Я к гадалке не ходила. Не люблю гадать. Люблю действовать! — Виолетта схватила за плечи, нависла над ним, и впилась в губы.

* * *

— Вас повысили? — спросил Зимушкин.

Они ужинали в ярко освещённой гостиной. Королева Марго разогрела стряпню домработницы, и теперь они собрались за столом. Вася с Петром Петровичем ели, поскольку оба проголодались, а Виолетта из деликатности разминала картофелину вилочкой и по крохам отправляла в рот.