— А то! Об этом весь город знает, — Вася взялся за ручку, Мутный Глаз тоже, они стукнулись круханами и отхлебнули, будто отмечали значительное событие. — Про убитых в лесу знаешь?

— С «Промета» которые?

— Не, деревенские. На той неделе, второго числа, грохнули. Мужа и жену, — перед мысленным взором возникло окровавленное лицо с мертвенной кожей, Васю замутило, и он поспешно добавил: — Вечером со станции шли. В лоб пальнули. Как тогда, в сентябре. Говорят, один в один.

— Про этих не слышал, — заинтересовался Мутный Глаз. — Что ещё говорят?

— Говорят, что какой-то охотник завёлся. Истребляет людей почём зря.

— Ты патронов-то раздобыл?

— Не сподобился. Можешь помочь?

— Не имею такой возможности, — поводил подбородком Мутный Глаз. — Сейчас лягавые трясут все рынки, не слышал?

— Не интересовался, — проронил Вася и подумал: «Должны ведь нахлобучивать подпольный сбыт. Странно, что распоряжение до нас не довели. Или не было никакого распоряжения?»

А пьяница ему вешает лапшу на уши.

— Значит, не судьба покамест дырки в людях сверлить, — и Вася зловеще оскалился. — Потом уляжется, займусь делом.

Мутный Глаз многозначительно покивал и отвесил:

— Так тебя и запомнят — Переплётчик со шпалером.

— Некому запоминать, — усмехнулся Вася в кружку. — Все на кичу заехали.

— У тебя шпалер на кармане?

— На кармане, — легко признался Вася.

— Боишься?

— Опасаюсь.

— Всех?

— Всех.

— Эх, ты, марал…

— Кто?

— Благородный олень.

Вася уставился на дно, где ещё немного оставалось.

— Может и олень, — он почему-то вспомнил Соньку, — но благородный.

И враз допил.

— Тогда — удачи, малой. Береги себя. Я не всегда буду рядом, чтобы поддержку кинуть.

— Постараюсь, — вяло улыбнулся опер Панов. — И тебе здоровья. Не прощаемся.

Так Вася понял, что впервые познакомился с чужим, нераскрытым осведомителем уголовного розыска.

35. Роковые Пороховые

Обязанностью Зелёного в банде был учёт и планирование. Он в этом разбирался. Подгадать день, когда Митька с машиной будет свободен, Лабуткин не на дежурстве, а хозяев не окажется дома, он изловчился только к концу января.

Два раза он намечал кражу и оба раза проклятые хозяева ломали всю игру. Зелёный вёл за ними слежку, осторожно выяснял у общих знакомых, подключал к разведке отца. Труды не пропадали втуне — скокари не вломились в жильё, когда там сидели будущие терпилы, не насторожили их, ибо хуже лоха внезапного только лох пуганный.

Дело было деликатное. И хотя Виткевич купил в период НЭПа не квартиру в центре, чтобы не уплотнили (люди старой закалки помнили об этом крепко), а домик на Кладбищенской дороге между Комаровской и Хабаровской улицами, окраина была населённой.

Как историческая местность Старая Деревня всегда была старой и с годами не молодела. Архитектурный поворот начнётся там через полвека. Полностью район обновится только в следующем тысячелетии, но так далеко в 1930-х не заглядывали даже советские фантасты. Виткевич остановил на ней выбор, потому что земля была уж больно благостная. Прямо напротив калитки, за дорогой, в храмовом парке крепко упёрлась в землю каменная ступа буддистского дацана. По правую руку покойно стояло маленькое Старо-Деревенской кладбище. По левую, в двух шагах, был спуск к Большой Невке, за которой радовали глаз кущи Елагина острова и белая колоннада дворца. Бронислав Адамович сам хотел бы жить на островах, но места ему среди особняков не было, их занимали ответственные лица, обличённые властью и наделённые комфортом.

Спасаясь от мобилизации, с молодости вцепившись в бронь на капсюльном заводе, Виткевич благополучно пережил мировую и гражданскую войны, а с началом НЭПа прыгнул в открытые ворота наживы и не прогадал. Он так же решительно свернул частную предпринимательскую деятельность, когда почуял угар. Дом у него уже был. Он перевёл накопления в драгметаллы и устроился бухгалтером на абразивный завод «Ильич».

Сытая жизнь при советской власти его вполне устраивала. Бронислав Адамович ходил с супругой в консерваторию и театр, гулял по островам и слушал граммофон, пластинок к которому стоял целый шкаф.

Одного не желал Виткевич — показываться на Пороховых, где люди знали его бедным, а рабочий посёлок напоминал о голоде и разрухе.

Он не был готов к тому, что Пороховые заявятся к нему сами.

* * *

Ехали как в маленькое путешествие. На Финляндском вокзале Лабуткин с Зелёным, докатив от дома на 30-м трамвае, встретили Хейфеца и, дождавшись 38-го номера, забрались в вагон. Было часов одиннадцать. Лабуткин пошёл на дело сразу после смены. Хейфец прогуливал, а потому был хмур и неприветлив. Только Зелёный оставался свеж и доволен — он взял больничный за небольшую мзду, выспался, хорошо позавтракал и лучился здоровьем.

На второе дело взяли чемоданы во все имеющиеся руки. Зелёный даже сказал, что чемоданчик с инструментами Хейфецу лучше будет положить в большой чемодан, лишь бы вынести с хаты награбленное. И сколь Исаак Давыдович ни держался за свой уникальный набор инструментов, всё же согласился положить в тару, которую можно бросить, — столь был охоч до денег.

Ехали, ехали. Снег валил хлопьями. Трамвай громыхал и качался, словно в коробке с ватой.

— Выходим на следующей, — забегал взглядом по залепленному стеклу Зелёный, когда оказались между ленинградских пригородных домиков.

Сошли на заметенной остановке на углу Волковского проезда и Волкова переулка. Перед ними торчала короткая, сужающаяся к верху крепость.

— Это что за башня? — Хейфец никогда тут не бывал.

— Это буддистская пагода, — просветил Зелёный.

— Какая падога?

— Храм. Здесь татаро-монголы богу молятся.

— Да ну тебя к бесу с твоими порожняками. Пагода, погода… — пробурчал старый слесарь. — Правь давай на фатеру.

Зелёный вывел подельников на безлюдную Кладбищенскую дорогу и завёл во двор добротного дома. От крыльца к калитке две стёжки крупных и мелких следов — на выход.

Мастер по замкам был проворен и деловит. Зелёный щедро и, главное, вовремя отстёгивал ему долю по мере реализации краденого, так что причин сомневаться в нём у Хейфеца не имелось. О беде с Перовыми он так и не узнал. Убыток они причинили незначительный. Зелёный выплатил за шмотки старику из своего кармана, важно было не потерять его из виду на катране, чтобы Хейфец не спустил деньги другому игроку. Он спустил, конечно, но своё Зелёный ухитрился вытянуть.

Они зашли на веранду и тотчас затворились.

— Если на обед не вернутся, у нас есть время до пяти, — Зелёный чиркнул зажигалкой и уверенно толкнул дверь в сени. — А они не вернутся — у них намечено собрание.

— Вместо обеда? — не поверил Хейфец.

— Что-то партийное.

— Они коммунисты, что ли, нэпманы твои? — удивился Лабуткин.

— Нет, но сегодня что-то важное, присутствуют партийные и беспартийные.

— Ты откуда знаешь? — буркнул старый слесарь.

— Я же наводчик, я всё должен знать, — с чувством собственной значимости ответил Зелёный и подёргал дверь в жилую половину. — А тут заперто. Берегутся, хороняки.

— И обо мне тоже знаешь? — спросил Хейфец, ставя на пол чемоданчик.

— Я даже о нём всё знаю, — указал Зелёный пальцем на товарища. — Такое знаю, чего он не знает.

Лабуткин покосился, но смолчал. Зелёный, по ходу их общих дел, знал о нём всё.

Хейфец поддел отмычкой вырезы на пластинах, сдвинул и застрял.

— Английский… — выдохнул он. — Со страховкой от взлома.

— Что? — встревожился Зелёный.

— Замок Чабба, — процедил Хейфец он сквозь зубы. — Придётся повозиться. Ну, мы его… паршивца… обратно.

— Подсветить? — наклонился Зелёный.

— Не мешай. Руки видят.

Мягко клацнув, ригели въехали в хорошо смазанный замок.

— А другой раз… Не попался, — с радостью выдохнул старый мастер и потянул дверь, не веря, что нет второго замка или ещё какой-нибудь хитрой секретки.