— Яков Александрович, — спросил подошедший Вася Панов. — Что, если с убийцей была женщина?

— Почему вы так предполагаете, Василий Васильевич? — поражаясь величине совпадения мыслей, спросил Колодей.

— На пятачке, где они ждали, след от стильной обуви, сорок первый размер. Может быть как мужской, так и дамской. Подельница могла заманивать жертв или обязательно должна была наблюдать за их смертью. Возможно, именно она заставляла своего сожителя или мужа, или брата, или отца совершать убийства?

— Версий у вас, как у Шерлока Холмса, — сказал Колодей, чтобы скрыть неловкость и при этом не обозвать Васю Пинкертоном. — Продолжайте поиски патронной мастерской. Только теперь официально — бандиты вас могут узнать.

— Если поиски патронной мастерской привели меня к поджогу малины, значит, я зашёл не туда, — с комсомольской самокритичностью заявил Вася.

— Продолжайте искать того, кто снаряжал патроны. Найдём его, найдём и стрелка. Вы сами видите, что он не остановится.

Колодей не поехал в сельсовет и не расспросил жителей Большого Калькино, с кем у Перовых в последнее время случались ссоры и не было ли у них незнакомых гостей. И подчинённых не отправил в деревню, до которой отсюда было минут сорок пешего хода.

Яков Александрович ориентировался на город, где у Первой бригады были другие дела.

34. Сегодня кент, а завтра мент

Больше Первая бригада налётчиками с Вяземской лавры не занималась, только Панова иногда вызывали для дачи показаний, чтобы опровергнуть враньё Старолинского.

Голый Барин сидел в кабинете начальника Седьмой бригады, нагло развалясь на стуле и засунув руки в карманы полушубка. Панов начал подозревать, что никаких браунингов там не водилось, а оружие Старолинскому выдал бы Хвыля перед тем, как отправиться на дело. Доказать Вася ничего не мог, в том числе, наличие плана ограбления кассиров «Красного Путиловца». Пресловутая бумажка со схемой исчезла, даже карандаш не нашли. Обвинение держалось только на васиных показаниях и голословных признаниях жиганов. Другой авторитет — Хвыля — молчал. С момента задержания он говорил очень коротко, исключительно на темы сна, еды и отправления надобностей. На нём висело вооружённое сопротивление сотрудникам уголовного розыска, но признательными показаниями Хвыля не надеялся смягчить приговор суда, будучи уверенным, что это не поможет.

Зато Голый Барин был разговорчив.

— Я в этом шухере ни при чём. Зашёл к друзьям, сели, выпили, — он кивал на Васю, — и вдруг этот чудик начинает из пистолета палить. Знаете, как страшно? Пули свистят, лампа вдребезги. Меня чуть заживо не спалило. А в довесок он ведро с керосином бросил. Добить пытался по злобе лютой. Что я ему сделал? — он выкатывал на Панова безумные шары. — Что, Вася?!

Панов сдерживался, молчал, но не как на малине, понуро, а смотрел в глаза Старолинскому с вызовом, и уголовник, понимая, что его трюк не возымеет действия, быстро успокаивался и менял тактику поведения.

— Наговаривают на меня, — вежливо и почти без фени отвечал на вопрос Бодунова о налёте на инкассаторов. — Сами невесть чего мели по пьяному делу, а теперь на меня валят. Всю жизнь мою тяжкую такая беда. При царском режиме угнетали малолеточку безоветную, и после революции не давали житья — то лавра, то шкида, то ссылка в сельхоз.

— Вас, Владимир Николаевич, родители сдали в детский дом как ветошь старьёвщику, потому что не могли сносить ваши выходки, — напоминал начальник Седьмой бригады.

— Злые они, — соглашался Старолинский. — Так и стал я приютскою крысой.

От жалости к себе он едва не плакал.

Иван Васильевич не говорил с ним строго. Знал, что на прожжённого шпаргонца не возымеет действия. Мягким тоном он убеждал:

— Уголовный розыск к вам со всем пониманием, но и вы поймите, что жизнь вашу горькую и судьбу дальнейшую облегчить пытаемся, спасти гражданина изо всех сил. Опишите нам картину подготовки дела на «Красном Путиловце». Кто такой знающий дал весь расклад по перевозке денег, времени, маршруту и охране кассиров? Он же не из людей, а чертила какая-нибудь конторская. Заложить его честному урке не заподло, а суд учтёт, Владимир Николаевич, и смягчит приговор.

— Я не знаю ничего, гражданин начальник. Были пьяные базары, но я не запомнил, да и переволновался, сами понимаете. Выдуло из головы ветром смертельной опасности.

— Лучше бы этому ветру обратно вдуть, — рассудительно уговаривал Бодунов. — Потому что, если эта крыса канцелярская, что на «Красном Путиловце» завелась, других налётчиков соблазнит, вся пролитая кровь советских рабочих и служащих на вас ляжет.

— Не знаю с путиловского никого, — продолжал отнекиваться Старолинский, на что-то надеясь. — Я на «Красном треугольнике» вкалывал, а с путиловцами не сталкивался никогда.

— Крысу мы обязательно найдём, никуда она от нас не денется. Просеем всю контору через мелкое сито, и выявим. Но не приведи Господь, если что случится…

— А что вы мне сделаете, соли на хвост насыплете? Давайте, сыпьте. Вы это можете, я знаю.

— Соли мы вам всем насыпем, — раскрывал перспективы перед бандитом Иван Васильевич Бодунов. — А народный суд отмерит вам сейчас, Владимир Николаевич, новый срок на полную катушку как социально опасному элементу. Поедете вы на Соловки комаров кормить и камень дробить. Вы там ещё не бывали, но вам понравится, гарантирую, задержитесь на Севере надолго. Может быть, на всю жизнь. В Ленинграде дышать легче станет.

Но Старолинский продолжал кривляться, а Сёма, Ощип и Коробок рассказать о наводчике ничего не могли.

* * *

В другой раз Панов оказался в кабинете оперативников Седьмой бригады на очной ставке с Виталием Захаровым.

Накануне Колодей предупредил его:

— Бодуновские сейчас будут Захарова и всю его шпану брать под стражу и с ними работать. Может быть, расскажут что-нибудь про стрелка из Пундоловского леса. В любом случае, хватит им на воле разгуливать. Сейчас не возьмём, лови потом этих губошлёпов.

Гоп-компанию Захара переловили без участия главка. Справился участковый, который знал всех указанных в Васином рапорте. К задержанию участковый привлёк бригадмил и в один прекрасный вечер схватил шайку.

Они сидели в доме предварительного заключения на Шпалерной, куда так мечтали попасть, но теперь почему-то не радовались. Каждый день их возили на допросы в здание бывшего Главного штаба. Следствие по многочисленным эпизодам уверенно вело гоп-компанию к этапированию в Кресты.

«Войдёшь туда ребёнком, а выйдешь стариком», — была первая мысль Панова, когда он увидел Штакета.

С их последней встречи в пивной на углу Константиновской и Исаковской улиц прошло не так много времени, но парнишка разительно изменился. Он сидел на табуретке, сгорбившись и повесив руки между колен. Лицо, и ранее некрасивое, выглядело помятым, с жёлтыми пятнами сходящих синяков. Штакет производил впечатление человека, поправляющегося после тяжёлой болезни, которому до выздоровления далеко.

На правилке рьяные пацаны, должно быть, изрядно отшибли своему корешу внутренности.

— Оперуполномоченный Панов Василий Васильевич, — бесстрастным тоном представился Вася, чтобы надавить на подследственного, но Штакету это не требовалось.

Он узнал Переплётчика. В мозгу его не то, чтобы сложилась головоломка, а подтвердилась догадка о том, кто сдал всех пацанов. И, обрадовавшись прояснению жизни, он ринулся навстречу сыщикам.

— Я буду сотрудничать, я всё сделаю, — горячо заверил Штакет. — Я знаю, где купить маслят.

«Сука, — подумал Вася. — На хрена мне твои боевые патроны?»

Однако возразить было нечего. Штакет барабанил как мартовский заяц. Следователь не успевал записывать.

В шайке Захара не запирался никто, но и про лесного стрелка могли пересказать одни лишь мутные слухи. Они родились в дремучем воображении охтинских баб и ценности не представляли.

Сам главшпан оказался настропалённым наукой блатарей и, в силу характера, способен был вести себя дерзко.