— Замёрз как цуцик, — пожаловался Лабуткин.

— Та же беда.

Зелёный, непомерно толстый в старой, не по размеру солдатской шинели, под которую было надето тёплое бельё, явно не бедствовал, но и соглашался. Он встрепенулся.

— Вот они.

Ещё не совсем стемнело. Были видны фигуры, мужская и женская, бредущие со станции. Когда они приблизились, стали узнаваемы лица. Перовы тоже увидели, кто их встречает.

Алексей встал как вкопанный. Алевтина по инерции сделала пару шагов и тоже остановилась.

Лабуткин с Зелёным неторопливо подошли.

— Добрый вечер, — с издевательской вежливостью приветствовал Зелёный. — Как поторговали нашим барахлишком? — чутьё на деньги у служащего планово-экономического отдела было отменное. — Позвольте поинтересоваться, велика ли выручка? — развязно обратился он к Алевтине.

Алексей Перов угрюмо молчал. Зато вступила его жена, которая была бойкая и, по всей видимости, гнусная баба.

— Ты, ворюга, мало получил? Добавки хочешь? — понесла она, ощущая вину и страх, и злобой пытаясь заглушить испуг. — Пришли вдвоём, решили, всё можно? Короеды вонючие. Я вас в милицию сдам. Прямо завтра пойду и сдам. Думали, я не знаю, что ворованное? А вот я не боюсь! Сядете все.

— И Лёша? — спросил Зелёный. — Благоверного под статью подведёшь?

— А чего ему будет? Ничего ему не будет, — в запальчивости Алевтина не соображала, что несёт. — За признание условный дадут или вовсе ничего не дадут. А если дадут, сядет, посидит, ну и что? Всё равно недолго.

— Хорош базлать, — попытался оборвать её Лабуткин и шагнул к Перовым, вытащив руки из карманов, чтобы с размаху зарядить ей по морде.

Алевтина перепугалась и заорала ещё громче:

— Лёшка, бей их! Бей давай! Что они тебе сделают? Они — рохля и однорукий. Лёшка, пробей им по сопатке, так чтобы юшкой умылись. Дай им, родненький! Они оба калечные.

Лабуткин рассвирепел и выхватил из кармана наган.

Перов замер.

Алевтина на миг замолчала, а потом спросила:

— Из-за тряпок убьёшь?

Говорила она едким тоном, стараясь уязвить, но не свирепо, как раньше.

Лабуткин ледяным тоном ответил:

— Теперь из принципа.

— Крыс, которые у своих воруют, надо истреблять, — сделав неприличный упор на последний слог, добавил Зелёный.

Алевтина всё поняла и окрысилась.

— А вот не убьёшь! А вот не убьёшь! Не убьёшь, обмудок дрипанный. Кишка тонка. Все вы, городские, малохольные. Лёшка, да не стой ты истуканом. У него в револьвере ничего нету, для отвода глаз оно, как всё у малахольных. Обмудок! Калека! Дрянь!

Лабуткин взвёл курок, твёрдой рукой целясь ей в голову.

Алексей Перов, наконец, решился и двинулся к нему.

Лабуткин всадил заряд Алевтине между глаз. Переносица словно провалилась в дырку. Алевтина рефлекторно моргнула от влетевшей в глаза пороховой гари. Потом из дырки плеснула струя чёрной в темноте крови. Выражение глаз никак не поменялось — они остались тупыми и пустыми. Исчезать в них было нечему.

Она упала с открытыми глазами и испустила дух без единого звука. Вряд ли она поняла, что случилось.

Алексей встал, посмотрел на труп жены, потом на подельников.

— Слава богу, — спокойно сказал он и перекрестился.

Перов недвижно смотрел на них, опустив плечи, но с достоинством выпрямив спину, и не было на его лице ни тревоги, ни сомнения. Взор был спокоен и чист.

Лабуткин самовзводом выстрелил ему в лоб.

Перов рухнул на снег.

— Дурак, — сказал ему Лабуткин. — Угораздило тебя на такой сквалыжнице жениться.

— Почему ты с покойником разговариваешь? — с опаской спросил Зелёный.

— Хотел ему этот вопрос задать. У живого спрашивать не надо, когда ты его под стволом держишь. Вдруг он передумает и убежит или на тебя кинется? Прицелился в человека — стреляй. Поговорить можно потом. Лично мне всё равно, что бы он ответил.

Зелёный стоял, подавленный, и больше ни о чём не спрашивал, пока у друга, которого он теперь боялся всё сильнее, не появились вопросы и к нему.

— Давай посмотрим, что у них в мешке, — предложил Зелёному Лабуткин, чтобы расшевелить подельника. — Пошмонай у них по карманам.

В карманах у Перова нашёлся складной ножик, кисет с самосадом, трубка и коробок спичек. У Алевтины обнаружились четыре билета, горсть подсолнухов, тряпица и кошелёк с пачечкой разных купюр, пересчитывать которые было недосуг.

В пустом заплечном мешке Перова хранился нарядный платок.

— Наторговались, — Лабуткин бросил сидор на снег разверзнутым устьем кверху, одной рукой неловко принялся стаскивать с ноги трупа валенок.

— Ты чего? — обалдел Зелёный.

— Обставляемся. Пусть лягавые думают, что грабёж. Не стой, разувай дуру. Брать, так с обоих.

Они пришли на станцию аккурат к приходу поезда. Вечером в город отсюда мало кто ездил.

32. «Пинкертоны»

— Всех взяли и никого не потеряли, — сказал после совещания Колодей. — Даже граждан не зацепили. Чудом обошлось, я считаю.

Яков Александрович не любил стрелять, но Первой бригаде как следует довелось. Бодунов со своей бригадой любил, но им пришлось ограничиться картёжниками и проститутками.

Такой расклад предвещал надолго стать поводом для шуток. Впрочем, Иван Васильевич в долгу не оставался:

— Только дом сожгли.

— Туда и ему дорога. На первом этаже катран, на втором — публичный дом, на третьем бандиты заседают. Пробу ставить негде. Когда Вася на хазе потонул, я чуть не поседел.

— Посядешь, — дружески заверил Иван Васильевич. — Ещё посядешь.

— Типун тебе на язык.

Они шли по коридору из кабинета начальника уголовного розыска. Иван Иович Красношеев провёл с начальниками бригад строгий разбор операции, который окончился за здравие, хотя начинался, по мнению Колодея, отчётливо за упокой. Все бандиты были взяты живыми, кроме одного, ставшего жертвой собственной неосторожности, а молодого сотрудника за проявленную сообразительность и отвагу Красношеев задумал поощрить.

— Неплохо сработали, — возле своего кабинета согласился Бодунов.

— И, главное, всё заранее согласовали и чисто сделали, не то, что твои пинкертоны, — засмеялся Яков Александрович.

«Пинкертонами» они называли инициативных подчинённых, которые в порыве самодеятельности могли наломать дров, вместо того, чтобы посоветоваться с начальством и послушать советы старших товарищей. Особенно много «пинкертонов» было в Седьмой бригаде. Колодей любил подпустить шпильку в адрес Бодунова, который не упускал возможности выйти с бандитами на перестрелку. Двадцатые годы для него будто всё не заканчивались и не заканчивались. Такую удаль Колодей обоснованно считал вредным ухарством. Он предпочитал основательно подготовить операцию, а потом решительно её провести.

Подчинённые брали пример с начальства.

Когда Яков Александрович зашёл в кабинет, личный состав обсуждал своего новоявленного «пинкертона». Результат совещания был неясен, оттого будущее пророчили в самых чернушных тонах.

— Ты правильно сделал, что лавру спалил.

— Мы бы тоже так сделали, только руки не доходили…

— Вязал бы тогда и Старолинского с его браунингами, потому что сейчас его отпускать придётся — оружия при нём не нашли. И бумажки с планом нападения нет. В натуре, голый барин.

— Всё на твоих словах держится. А где вещественные доказательства?

— Ну, простите, товарищи, недоглядел, — скалился в обратку, как никогда раньше, Панов.

— Тебя, что, совесть мучает? — снисходительным тоном осведомился опер Чирков. — Привыкай, Вася, теперь ты ведёшь бандитскую жизнь. Жизнь налётчика, жизнь вора.

Последние слова он не выговорил, а выкаркнул мрачным голосом.

И засмеялся хриплым смехом пропащей души.

— Я выполнял распоряжение начальства, — гордо ответил Вася. — И вещдок не утратил. Наган Оспы у Хвыли на кармане нашли. А лавра — чёрт с ней. Сгорела, и ладно. В чём моя вина?

— Тебя, Вася, — сказал опер Чирков. — Послали туда, куда Макар телят не гонял. А именно — на разбой, то есть ограбление с убийством, чего ни какой опер не делает.