— Ты какой-то зашуганный, — свойски заметила Маша, протягивая руку. — Что случилось?

— Не было печали — черти накачали, — бросил Зелёный, бледно улыбнувшись для сохранения приличий. — Как я зол, как я зол!

— Что за муха тебя укусила?

— Алевтина, дрянь…

— Сердечные страдания? — ехидно спросила Маша.

— Да чтоб ты знала… — заметно было, что он еле сдерживается, дабы не вывалить прямо в доме весь короб распиравших его треволнений.

— Чтобы я знала о чём?

— Такое дело надо перекурить, — степенным тоном унял его Лабуткин и осадил компанейскую жену. — Мы поговорим?

Маша насупилась, но кивнула, понимая, что дело у мужиков требует женского отсутствия.

Накинул отцовский кожух, сунул ноги в старые валенки, плюхнул на голову облезлый треух. Вышли на крыльцо. Шёл снег. Подкрашенный спирт на старорежимном термометре Реомюра, приколоченном возле двери, опустился на четыре деления ниже нулевой отметки.

— Лёха, гад, вконец оборзел, — торопливо заговорил Зелёный, как только Лабуткин затворил дверь в сени. — У них от нашего шмотья трататули попутались. Алевтина мне такого наговорила. Грозится нас всех лягавым сдать…

— Хорош моросить, — помрачнев, осадил его Лабуткин. — Похряли в штаб.

В сарае на дворе у Зелёного было не теплее, но уютнее. Место, привычное с детства, берегло подельников от чужих глаз и родных ушей — Маша и мама тайком не подслушают. Обсуждать дела и заботы лучше всего было здесь.

Друзья уселись на скамейках и закурили. Лабуткин молча дымил. Держал паузу, чтобы успокоиться и выслушать все, даже самые плохие вести сосредоточенно.

— Что за Лёха? — спросил он, когда папироса сгорела наполовину, — Перов. Помнишь мужичка с телегой, который спирт развозил?

— Колхозника-то? — прищурившись, глянул на Зелёного. — Которому ты кротовские манатки на хранение закинул? Что за Алевтина?

— Лёхина жена.

Лабуткин поёжился.

— Что они говорят?

— Они нас послали подальше, — объявил Зелёный. — Я только что от них. Собирался завтра к барыге съездить, а Алевтина мне с порога и выдаёт, дескать, хрен тебе на всё рыло, могу быть свободен. Я ей — ах, ты, здрасти, а она кукиш мне под нос.

— Кто она такая?

— Жена его, Перова.

— Это я понял. Не понял, откуда столько борзости. Что за человек?

— Ты Алевтину не знаешь. Она Лёху вот где держит, — Зелёный поднёс к груди крепко сжатый кулак.

— А он что?

— Он с ней соглашается, — обиженным тоном пояснил Зелёный. — Ладно бы молчал. Я бы потом зашёл и без неё всё утряс. Так нет. Лёха тоже на дыбы. Меня взашей, короче, вытолкали. Прямо вот натурально, по-деревенски.

— С чего это они? Смелой воды напились?

— Да не, трезвые были. Просто решили нас на все четыре стороны послать. Они реально — красная беднота, наглые как… — Зелёный захлебнулся ядом и подавился, а потом продолжил: — Раньше Перовы, в натуре, были голытьбой самой настоящей — босиком ходили. Мне Лёха сам рассказывал. А потом советская власть поднялась, и они тоже поднялись. Особенно, когда стал краденое возить. Он даже ссуды под проценты начал выдавать, но ему быстро на вид поставили. Так что формально Перовы — красная беднота, а по сути — самая что ни на есть быдлота.

— Какая же беднота, если у него лошадь с телегой? Я себе бедноту безлошадною представлял, — сказал Лабуткин.

— Лошадь не его, а колхозная, и телега тоже. Своего у Перовых, чтобы фининспектору показать, шиш да кумыш, я их давно знаю.

— Тихарятся, молодцы, — одобрил Лабуткин.

— Только сейчас жирка накопили, а по натуре своей нищеброды. И тут этой голытьбе мы привозим чемоданы козырной одёжки. Вот они и решили, что ухватили бога за бороду. Деньги-то водятся, а привыкли по жизни, что кроме лаптей ничего не носили. Этого теперь не выбьешь. Лёху ты видел, такой дядя-сарай, а на самом деле ушлый. Только всё молчком, себе на уме. Алевтина, ещё чище, за копейку удавится, а до барахла так и вовсе сама не своя. Знаю их как облупленных. Голытьба, но хуже кулаков. Хорошо, что я меха в первый же день барыге отнёс.

Зелёный садил папиросу за папиросой, прикуривая от хабарика, и всё никак не мог накуриться.

— Дети? — спросил Лабуткин. — У них есть дети? — как будто наличие у Перовых детей могло удержать его.

— Нет. Алевтина их на дух не переносит.

Лабуткин взял у него «казбечину», размял в пальцах, достал подаренную Никифор Иванычем зажигалку, чиркнул, запалил табак, закрыл колпачок, убрал зажигалку в карман, раскурил как следует папиросину, выдул дым и только потом сказал:

— Что ж, пойдём вместе, потолкуем. Базар им нужен — будет базар по существу. Главное, чтобы соседи не видели.

— Не сейчас, я знаю, когда лучше, — торопливо зашептал Зелёный. — Ты ведь завтра свободен?

По графику у легкотрудника впереди были ещё целые сутки для восстановления сил.

* * *

В то время в Ленинграде было сорок три рынка, базаров и мелких толкучих рядов. Формально их работа регламентировалась указом Совета народных комиссаров от 20 мая 1932 года «О порядке производства торговли колхозов, колхозников и трудящихся единоличных крестьян». На крупных площадках за продовольственными товарами, лежащими на прилавках, осуществляли санитарный контроль. Что же качается стоячей торговли с рук, там каждый мог придти и продать, что ему вздумается: ношеное, краденое, а из-под полы — и оружие. Главное, не попадаться.

Толкучка на Горушечной улице, сразу за трамвайными путями от Большеохтинского проспекта до Пороховской, предоставляла крестьянам возможность поделиться с горожанами плодами своего труда по рыночным расценкам, а горожанам — порадовать крестьян результатами лихой удачи по цене, являющейся результатом добровольного согласия сторон.

Зелёный с Лабуткиным протискивались между плеч и задниц сограждан, придерживаясь за карманы, не всегда свои. Они старались не отдаляться, чтобы можно было просигналить друг другу, если возникнет такая необходимость, и, наконец, увидели, кого хотели.

Перовы встали торговать с рук шикарным платьем и туфлями. Вещи попроще, главным образом, мужские, вероятно, оставили себе или распродали соседям и в окрестных деревнях.

— Видал? — шепнул Зелёный. — Стоят, псины.

Лабуткин прежде всего узнал наряды мадам Кротовой, потом опознал мужика, только теперь он был без телеги, а лишь затем обратил внимание на женщину рядом с ним.

Это была невысокая крепенькая бабёнка с белёсыми бровями и лупоглазая. На первый взгляд Алевтина выглядела старше мужа, но так, наверное, и было принято у красной бедноты. Не вылезавший из рабочего предместья Лабуткин плохо в ней разбирался.

— Заметил, — сказал он.

— Вырядилась, овца.

— Оба ходят в краденом, — рассматривая супругов, Лабуткин припоминал одежду, которой набивал чемоданы в переулке Карла и Эмилии. — Палево же. Где ты откопал таких редкостных дятлов?

Зелёный только вздохнул. Не дождавшись ответа, Лабуткин спросил:

— Подойдём?

— Не на людях, — зашептал Зелёный. — Пускай стоят. Я знаю, на каком паровозе они поедут. Расписание на той ветке бедняцкое.

* * *

Дачный поезд остановился у деревянного вокзальчика, и на маленький дощатый перрон сошли несколько пассажиров. Отсюда им предстояло разойтись к ближайшим деревням — к родным избам, хлеву и скотине. В сумраке зимнего вечера они скоро исчезли из виду.

С Пороховых через Охтинское опытное лесничество пролегала наезженная дорога в Колтуши. Налево от неё, неподалёку от станции, уходил просёлок в деревню Большое Калькино, где жили супруги Перовы.

Подельники ждали на опушке леса за поворотом, чтобы не было видно с Колтушского шоссе. Грелись куревом. И хотя ноги были обёрнуты тёплыми портянками, Лабуткин начал приплясывать на месте и постукивать сапогом о сапог.

Поезда ходили редко. Ждать пришлось долго. В другом разе плюнул бы и ушёл, но сегодня в деле участвовал Зелёный, и выглядел он как потерпевшая сторона. И друга не бросишь, и наказать обнаглевшее транспортное средство, возомнившее о себе как о полноправном собственнике, требовалось по всем понятиям.