— Ты присаживайся, Переплётчик, — пригласил Коробок. — Разговор по существу начнём, когда люди подтянутся.

Вася устроился на табуретке, Сёма придвинул от лампы чистый стакан и бутылку пива.

— Угощайся.

— Благодарю, — чинно ответил Вася.

Угоститься оперуполномоченный Панов был горазд — от переживаний его пробило на жор. Он достал из кармана финку, поддел обухом крышку, налил пива, подтянул хлеб, колбасу и приступил.

«На общак от шпаны что-то капает», — орудуя челюстями, Вася чувствовал себя, некоторым образом, причастным к застолью. Он был далёк от романтических баллад, которые блатные заливают в уши малолеткам, и прямо сейчас видел, куда пошли деньги, занесённые на благо воровское.

Пафосные заявления уголовников о сборе помощи на поддержку страдающих в неволе арестантов были вульгарным обменом слов на чьи-то деньги. Ништяки шли на пользу самим сборщикам, а в исправительно-трудовой лагерь если и доезжали, то в незначительном объёме, они у смотрящего по зоне и оседали. В неволе на общак сдавали из своих скудных запасов сами заключённые. Жили все эти воры по принципу «умри ты сегодня, а я завтра» и «пусть мужики сечку хавают, а я буду есть сливочное масло».

Так и называли этих воров — сливочные.

Самыми наглыми были те блатари, которые собирали в общак на воле, а за колючую проволоку отправляли сущий мизер. Объясняли они фраерам и стремящимся, что самим нужно на что-то жить, когда времени, кроме как на сбор средств, больше ни на что не остаётся. Вот и приходится кроить себе долю малую. Ибо кто на что собирает, тот с того и имеет, даже если от собранного на заявленное не тратится ни гроша.

Громкий вой взлетал в опчестве, когда мужики заносили долю мало и неохотно. Тогда объявляли срочный сбор, чтобы компенсировать недополученные по ожиданиям средства. А когда держателей общака пробовали оттеснить от кормушки более наглые воры, начинались кровавые разборки. Вор у вора кормушку отжал — это жутко. Потому что общак — самое святое, что только есть у воров.

От сала и картошки, а, главное, пива Васю попустило. Тревогу сменило сытое довольство. Жрал он от пуза и больше, чем мог, потому что со всей милицейской ответственностью уничтожал корм бандитов. Утолив служебный долг, Вася напился пивом и закурил. Сидя в слоях табачного дыма, как бог в облаках, он чувствовал себя на седьмом небе. Впервые за много лет его распирало. Вася стал доволен. Щурясь, разглядывал при свете лампы рожи кодлана, стряхивал пепел в пустую консервную банку и ухмылялся плоским шуткам о торговках и колхозницах, которыми была полна Сенная. Травили без азарта, чисто скрасить время и не ляпнуть лишнего при постороннем.

По двери чёрного хода громко и дробно защёлкал металл. Стучали как будто перстнем.

— А вот и Хвыля, — сказал Коробок.

Ощип подхватил с комода лампу и заспешил отпирать.

Никакая фотокарточка, при всей её схожести с объектом, не в состоянии помочь предсказать ощущения, которые возникнут при встрече с живым человеком. Васе показалось, что он попал в клетку с тигром.

Длинный, жилистый туберкулёзник с большими глазами на плоском лице источал угрозу, ничего не делая для этого. Кепка-малокопеечка на седоватых волосах, косоворотка под новеньким бушлатом и заправленные в сапоги гармошкой брючки в полосочку придавали блатарю законченный вид, будто он только что сошёл с поезда на Московском вокзале, прибыв в Ленинград на гастроли.

Хвыля был человек конкретный.

— Из нагана стрелять умеешь? — поприветствовав братву, спросил он.

— Я в армии служил, — тоном, как будто это всё искупало, заявил Вася.

— Откуда у тебя там револьвер? — заинтересовался Хвыля, и Вася почувствовал, как сильно сглупил. — Ты вожатым был при служебной собаке?

— У меня винтовка была штатная, — возмутился опер Панов, отгоняя подозрения в причастности к охране и розыску. — Из нагана в конце стрельб доводилось. Если патроны оставались после командного состава, иногда могло пофартить, — честно сказал Вася. — А так я ещё из максима могу.

— Может, тебе обрез дать?

— Нет, я свою волыну никому не отдам.

— Как знаешь, — неожиданно миролюбиво согласился Хвыля, вероятно, главный в банде по оружию. — Барин придёт, тогда и определимся.

— Что, много шмалять придётся? — на законных основаниях поинтересовался Вася.

— Как получится. Может и пальнёшь раз-другой, — без тени иронии рассудил пожилой налётчик.

Дурман визгливо хихикнул.

— Ты-то чего ржёшь? — осадил Хвыля. — Твоё дело хвать да бежать. Будешь навроде ослика.

— А в чём моя задача? — спросил Вася.

— Сейчас Барин придёт и распределит, кому где стоять, кому бежать, кому стрелять. Кому лежать.

Словно подтверждая, в замке провернулся ключ.

Вошедший обходился без света.

Проскрипели половицы под быстрыми шагами, и Василий Панов замер от страха.

28. Голый Барин

«Вот он — Барин!»

С появлением на сцене этой роковой фигуры обратной дороги с хазы не было. Только на дело или ногами вперёд.

Он был в овчинном полушубке, на ногах — прохоря, в которые заправлены какого-то неопределённого при свете керосиновых ламп казённого цвета штаны.

«Низкий рост, детское лицо. Старолинский Владимир Николаевич, 1902 года рождения, рабочий завода «Красный треугольник». Наркоман, вор-рецидивист. Картёжник, клептоман, садист, психически неустойчив, склонен к внезапным нервным срывам, особо опасен. Неоднократно судим. В детстве — Сергиевская лавра, Школа социально-индивидуального воспитания имени Достоевского для трудновоспитуемых, Петергофский сельскохозяйственный техникум. Патологические наклонности неизлечимы, — думал Вася и рука его тянулась к пистолету. — Барин, он же Голый Барин, он же — Голенький. И теперь он собрал на малине в Вяземской лавре всё это кодло».

— Кто у нас тут новенький? — Голый Барин улыбнулся радостно и приветливо, отчего с лиц бандитов схлынула мимика, и многие опустили глаза. — А, вот кто у нас тут новенький.

«Новенький… Что означает в его понимании «новенький»? — Вася крайне внимательно относился к словам, исходящим от такого элемента. — Что он подразумевает и как может вывернуть?»

Старолинский привык встречать новеньких в детдомах и устраивать им прописку. Оказаться таким новеньким в приюте с Голым Барином было страшно.

От Старолинского веяло опасностью сильнее, чем от Хвыли. При его появлении урки заметно напряглись. Прислушивались, что он скажет, и замерли в ожидании, чтобы сразу отреагировать. Даже Коробок прижух, а Дурман и вовсе не поднимал глаз. Как при старом режиме Оздобеков нутром чуял, кто тут бай, и проявлял знаки азиатской покорности.

Голый Барин протопал к столу. Ощип вынес из тёмной комнаты мягкий стул, дожидавшийся хозяина.

«Шустрит», — подумал Вася.

Сёма отодвинулся подальше, освобождая место. Только Хвыля не переменился, потому что был на равных с Барином.

Не вынимая рук из карманов полушубка, Старолинский прошёл за стол, уселся на свой трон и закинул ногу на ногу.

— Курить, — вяло бросил он.

Сёма тут же выцепил из коробки папиросу, а Ощип поднёс огонёк зажигалки.

Не вынимая рук из карманов, Голый Барин закурил.

«Два браунинга? — подумал Вася. — Для револьверов овчина слишком куцая».

Несмотря на то, что окна были плотно заколочены, а в квартире как следует надышали, он ощутил озноб, которого доселе не испытывал.

Старолинский, сохраняя на детском личике благостную улыбочку идиота, пристально разглядывал новенького. Глаза его напомнили Васе когда-то вычитанное сравнение с безразличием энтомолога, который изучает пойманное насекомое прежде, чем приколоть булавкой к картонке. Он дымил, перекидывая во рту чинарик с особенным шиком, приобретённым должно быть в школе для дефективных подростков. Столбик пепла рос, но не падал.

— Ты знаешь, на что пошёл? — заговорил Голый Барин, достав наконец-то из кармана левую руку и забрав бычок так изящно, что пепел не отломился.