Вася чиркнул спичкой, она зажглась, он дал ей разгореться, поднёс огонёк к табаку, не торопясь, затянулся, затушил пламя и бросил спичку под ноги.

— Угощайся, — наполовину вытряхнул мундштук из пачки, протянул девке.

Она вытянула папиросу длинными обломанными ногтями, бросила в пасть. Пасть оказалась щербата. Вася чиркнул спичкой и сразу зажёг!

Девушка наклонилась, трогательно вытянув тоненькую шейку, словно юная черепашка из панциря стоящего колом пальто с чужого плеча, раскурилась как следует и высадила две струи сквозь ноздри.

— Пойдём? — предложила она.

Это было заманчивое предложение. Заманчивое, но, в то же время, пакостное. От тягот позорной жизни настоящий разврат проник в её треснувшую душу, отчего сердце девушки необратимо сгнило.

— Ты могла бы жить духом и разумом, а кончишь на Сенной, — не стерпел Вася.

— Да я на Сенной столько раз кончила, сколько ты котлет не съел! — тоном базарной бабы ответила несовершеннолетняя искусительница.

Потрясённый Вася обвёл взором площадь, куда, как в огромную воронку, стекалась слякоть городской жизни, чтобы провалиться в бездонную клоаку столицы трёх революций, носящей гордое имя Ленина.

«Теперь и это юное создание, давно утратившее чистоту духа, сознательно втянулось на конец в эту мерзкую смрадную яму», — подумал он.

Она стояла и глядела на него бесстыжими голубыми зенками, будто оценивая товар, но Вася понял, что это, скорее, продавщица оценивает платежеспособность покупателя.

— Пошли, Переплётчик, — сказала девка.

— Да ты кто? — ошалел Вася.

— Сонька, — раздражённо ответила она. — Чего тянем?

Вася позволил себя увести. А что ему ещё оставалось делать?

«Золотая Ручка?» — гадал сотрудник угро, идя за ней, как телёнок в направлении элитного жилого комплекса «Вяземская лавра». Вася читал о нём в книге Крестовского «Петербургские трущобы», но внутри не бывал. В 1850 году по заказу князя Вяземского был построен целый квартал для сдачи в наём желающим поселиться вблизи Сенной площади, и что это были за желающие, нетрудно вообразить, однако потом невозможно забыть и избавиться от ночных кошмаров. Очистительная волна советской власти вымыла из «лавры» мрачное наследие царского режима и населила трущобы людьми новой формации, на которых оперуполномоченному Панову сейчас предстояло взглянуть своими глазами.

Краем глаза он увидел Рянгина, который шмыгнул в подворотню углового трёхэтажного дома на стыке улицы 3-го Июля с Международным проспектом.

Двери парадного подъезда, запертые после революции, такими и оставались. Зашли во двор и стали подниматься по чёрной лестнице. На втором этаже девушка с расстановкой и особым образом быстро простучала в дверь.

Открыли быстро. Отворила старуха, статная, в пёстрой шали и высоком парике.

— Деньги сразу, — потребовала она.

— Не лезь, мадам Монпансье, — бросила Сонька, и бандерша отступила.

Они шли по коридору коммунальной квартиры, в которой размеренно скрипела кровать.

— Опять ты, Мармеладова? — раздался из-за дверей пронзительный женский голос. — Нового хахаля привела?

— Иди на хрен, Леденцова, — звонко ответила Сонька.

— Я и так на хрену, даже ножки свесила, — товарка Мармеладовой была не лишена кокетства.

«Вот шлюхи!» — подумал Вася.

— Коза тупая, — прошипела Сонька, но почему-то тихохонько.

От кухни через коридорную отгородку они добрались до прихожей, тоже разделённую фанерой на части — жилую и проходную. Сонька открыла дверь и выпустила Васю на парадную лестницу.

— Наверх, — указала она во мрак, непробиваемый тусклым светом из прихожей.

«Попал как кура в ощип», — закручинился Вася.

Бандиты были не дураки. Они привыкли соблюдать конспирацию и отсекли возможную слежку. Человек зашёл с проституткой в бордель и там исчез. Проводить сотрудника угро по запертой лестнице у оперативников не было возможности. С этого момента Вася мог полагаться только на свои силы.

Он чиркал спичками, чтобы разглядеть ступеньки. Кое-как поднялись. На верхнем этаже Сонька постучала. Условленным образом или нет, неясно, но иначе, чем в нижнюю квартиру.

Гулко затопали по доскам каблуки.

— Кто?

— Это я, — пропищала Сонька заискивающим голоском. — Привела.

— Отойди, — потребовал голос.

Вася в темноте ощутил движение. Проводница отшагнула и толкнула его под локоть.

В замке провернулся ключ. Дверь приоткрылась, вылезла вперёд керосиновая лампа. За нею виднелась жёлтая рожа с горящими глазами, в них отражался огонь.

Лампа осветила Васю. Открывший оглядел его с головы до ног, всмотрелся, кто ещё присутствует на лестничной клетке, отпустил ручку, толкнул дверь, распахивая, отодвинулся с лампой во мрак.

— Заходь.

Вася шагнул через порог. Огромная прихожая здесь почему-то не была разгорожена. Слабого пламени не хватало осветить её всю. Человек закрыл дверь, провернул ключ, накинул крюк, закрыл внутреннюю дверь и двинулся в коридор.

— Иди за мной.

В квартире пахло несвежей гарью. Почерневшие обои кое-где свисали лохмотьями, но по большей части были отодраны и открывали доски, разгородившие квартиру на коммунальное жильё. Закопчённый потолок был чернее ночи.

Они прошли мимо закрытой двери к комнате, в которой двери не было, а на косяке светлели полосы вместо выломанных филенок. Из неё струился яркий керосиновый свет. Провожатый уступил место Васе и мотнул подбородком:

— Заходь.

Большая комната, до уплотнения служившая в квартире гостиной, пострадала от пожара меньше, чем от пожарных и воды. Обои вздулись и отстали, а потом засохли и встали колом. Дверь была самым варварским образом выломана и косо стояла на нижней петле. Дверь в другую комнату, мимо которой только что прошли, уцелела и была закрыта, но обои вокруг неё содрали начисто. Из гостиной вёл проём в другую комнату, он был раньше заколочен досками, ныне выбитыми пожарной командой, и там стояла тьма.

Напротив забитого фанерой окна размещался большой обеденный стол. Фарфоровая тридцатилинейная лампа с пышным стеклянным абажуром царила над ним, привлекая внимание. На газетках лежали кольца колбасы, толстые ломти хлеба, шмат сала на жестяной тарелке, стояли бутылки с пивом и стаканы, большие миски с солёными огурцами, квашеной капустой и картошкой в мундире. Сенной рынок был весь на столе.

«Кучеряво живут, уголовнички», — Вася почувствовал, как проголодался с обеда в служебной столовой, и только потом обратил внимание на самих уголовников.

Они были чуть старше Панова. Он узнавал их, потому что днём разглядывал фотографии на регистрационных карточках и запоминал установочные данные.

За спиной хлопнула дверь чёрного хода, проскрипели половицы.

— Явился, Переплётчик? — донёсся знакомый голос.

Вася посторонился. В комнату зашёл Коробок.

«Он же Вяхирев», — машинально подумал оперативник.

— Договорились, я и пришёл, — отпустил он, здороваясь с Коробком за руку, пока встретивший его жиган ставил керосиновую лампу на комод без ящиков.

«Сам подвёл ко мне проститутку, забежал по другой лестнице, а теперь комедию ломает», — думал он.

— Плётку принёс?

— Ага, — Вася похлопал по животу, где под тужуркой слегка выпирала рукоять нагана.

— Знакомьтесь, воры, скоро старшие будут, — предложил Коробок.

«Они сейчас проверяются, нет ли хвоста», — оперуполномоченный Панов шагнул к столу.

— Василий.

— Сёма, — представился рослый жиган, с большими залысинами на бритой голове.

«Скворцов Семён Филимонович, 1908 года рождения, две судимости, изнасилование и грабёж», — моментально вспомнил Вася.

— Дурман, — мягким голосом сказал круглолицый человек.

«Оздобеков Ерболат Куатович, 1913-го года, торговец наркотиками, квартирный вор-рецидивист».

— Ощип, — сказал встречавший.

У него было длинное, покрытое мелкими шрамами лицо. Вася читал о его особых приметах.

«Щупенков Гавриил Никанорович, 1907 года рождения, три судимости — торговля оружием, хулиганство, грабёж».