— Годится, — заценил Лабуткин.

— Как-то мало, — усомнился Хейфец. — Если есть столовое серебро, значит, должно быть ювелирное золото.

— У него наверняка в подполе кубышка зарыта, но искать её будем до вечера, — с сожалением обронил Зелёный, глядя на крышку люка возле кухонной плиты.

— Надо линять, — Лабуткин очень не хотел повторения визита незваных гостей, а то и самих хозяев. — Оно к лучшему, что не станем в погребе копаться или на чердаке шарить. Вон, на него терпилы не подумают. Так-то мало ли кто залез и утащил, что плохо лежит. Любой мог, а про кубышку знают только свои.

— Голова, Саня! — Зелёный сразу перестал сожалеть о недополученной наживе и возрадовался, что окажется вне подозрений.

— Жаль бросать, — процедил Хейфец.

— Надо что-нибудь оставить лоху в утешение, — твёрдо сказал Лабуткин. — Нельзя забирать всё, а то он от отчаяния в милицию побежит, даже если его самого потом посадят.

— Саня прав. Уматываем, Исак Давыдыч, — утешил Зелёный. — Без того чемоданы ломятся.

Хейфец крякнул, однако больше не возражал.

Они спустились на веранду. Зелёный отодвинул засов и приоткрыл дверь. Долго всматривался в щель.

— Никого, — подхватил чемоданы и вышел первым.

Они с облегчением покинули двор и двинулись в конец проезда Карла и Эмилии, словно трое иногородних, ищущих койко-место поближе к работе, на которую оформили перевод.

— Нам сюда, — Зелёный свернул на Григорьевскую улицу и вывел на проспект Раевского, застроенный домами по одну сторону, а по другую был сосновый лес — туда-то он и направился. — Нам в Санаторию.

— В какую ещё санаторию? — испугался Лабуткин возврата к больничным условиям с серыми халатами, белёсыми тумбочками, в мир докторов, неволи и боли.

— Место такое — Санатория, — пояснил Зелёный. — Ты же сам авто туда заряжал, забыл?

Сосновая рощица была опоясана песчаными дорогами. На обочине, прямо посреди леса, Лабуткин увидел знакомый «Форд ТТ». Митька нарастил борта и покрасил грузовичок чёрной краской, отчего тот выглядел как новый.

Завидев их, Кутылёв отбросил папироску и заторопился навстречу. Забрал у Лабуткина чемодан, бережно поставил в кузов.

— Давайте, давайте, — суетился он, стараясь распоряжаться при своём транспортном средстве, доставшемся ценой немалого труда.

Митька аккуратно укладывал чемоданы, более заботясь о крашеных досках, чем о багаже.

— Ну, до встречи, оревуар, мерси, — Зелёный выглядел счастливым, когда избавился от краденого. — А мы — на Уделку, и разошлись, как в море корабли.

— Расход, — кивнул из кабины Лабуткин.

— Не прощаемся, — буркнул Хейфец, который то ли о чём-то жалел, то ли при любых обстоятельствах старался быть неприветливым.

Митька нажал кнопку стартера. Движок стрельнул, затрещал. Митька погрел мотор, выжал сцепление, перевёл рычаг на первую передачу, плавно отпустил педаль, чтобы поберечь приводной ремень, дал газку. Грузовичок затарахтел и поехал.

Лабуткин был далёк от машин и транспорта. Удивительным казалось, как шустро фордик петляет по лесным дорогам, которые скоро преобразуются в знакомые улицы, недавно виденные из окна трамвая, как ловко Кутылёв ориентируется в чужом пригороде. Такова хитрая шофёрская наука или надо таким родиться? И почему в этом районе в голову лезет всякая ерунда? Лабуткин чувствовал странное упокоение. Как будто оторвался от опасного хвоста. Дело было сделано чисто. Взяли немало. О мифическом золоте он не жалел, потому что не верил в сказочную кубышку. А чемоданы с добром — вот они.

— Много взяли? — спросил Митька.

— Зелёный — красава, — Лабуткин посмотрел на друга со значением. — Такого жирного нарыл… Вон, четыре «угла», и в каждом не барахло, а барахлишко! У него ещё наводки есть, сейчас забогатеем.

— Не жили богато, ну и дураки, — отпустил Митька.

Он был беден, молод и весел. Он не собирался прозябать, а готов был рисковать и зашибать деньгу по мере своих возможностей.

— Что на «Краснознаменце»? — с ноткой ревности поинтересовался Лабуткин.

— Шаболда в Бригадмил записался, — похвастался Митька.

— Что за Бригадмил?

— Помнишь, у нас Осадмил был? Ментам помогать, хулиганов ловить? Шаболда в нём состоял, но мало участвовал.

— А-а, ну, есть такое дело, — ячейки Общества содействия милиции были на каждом ленинградском предприятии, но Лабуткина с его судимостями туда не приглашали, пусть и передовик производства.

— Теперь будет серьёзная контора. Не как раньше при заводе, а приписывают к околоткам, то есть бригадмильцы почти как менты. Шаболдина бригадиром оперативной группы выбрали. Он уже на дело с уголовным розыском ходил.

— И как там?

— Отлично. Им на операцию оружие выдают. Шаболда мусорские курсы посещает, их там учат всякому.

— Какой красавец. А ты?

— У меня времени нет, — пожаловался Митька. — Я — то на машине, то под машиной. А то бы мы с Шаболдиным зажгли по блатхатам — я за рулём, он с наганом, а в кузове бригада с карабинами!

Лабуткин переждал накат фантазии.

— Ксиву-то ему дали? — спросил он.

— И корку. Конечно! — Митька лихо крутил баранкой, подруливая на неровностях дороги. — А ты думал?

— Нужный замес. Полезный, — Лабуткин усиленно шевелил мозгами. — Надо нам будет собраться, хотя бы у меня. Есть у нас с Зелёным идеи разные, требуется посовещаться.

— Давай состыкуемся, когда Шаболда босяков ловить не будет и на юридические занятия ходить.

— Договор, — задумчиво покивал своим мыслям Лабуткин. — Надо делать дела. А там, глядишь, его и в уголовный розыск возьмут.

27. Клоака

— Иди, Вася. Если что случится, мы сурово за тебя отомстим, — напутствовал опер Чирков.

И Вася пошёл.

Из здания бывшего Главного штаба они с Бергом порознь двинулись по набережной Мойки, а когда Вася оглянулся, то увидел, что Эрих исчез.

Вася шёл по знакомым улицам и как будто прощался. Странное чувство одолевало его, внезапно возникшая грусть, словно позади оставалось много незавершённого, которое не удастся закончить. Он прошёл мимо Гостиного двора, в подвале которого стучала железом подозрительная артель «Каботаж», требующая отдельной проверки. Вася тоскливо покосился на галерею и, хотя был вооружён до зубов, полномочий для проведения проверки у него теперь не имелось. В карманах тщательно очищенной от посторонних предметов одежды лежала пика в ножнах, кошелёк с трёшкой и мелочью, носовой платок, маленькая расчёска, коробка спичек и пачка папирос «Братишка». Должен был иметься пропуск для проходной Городской библиотеки, если он там работает, но Вася надеялся, что до этого воры не додумаются.

Времени было завались. Вася не торопился, чтобы оперативники могли рассредоточиться по своим местам. Утратив на время бойкий вид, он брёл по обледенелой мостовой, мрачно пиная чёрные прутья, выпавшие из мётел дворников, и окурки, разбросанные по булыжнику там и сям. Очутиться среди отпетых уголовников не хотелось.

Идти, впрочем, было недалеко. Улица 3-го Июля упиралась в Сенную площадь, по обеим сторонам которой стояли длинные павильоны с полукруглой крышей. Возле жёлтого домика гауптвахты Вася приметил Якова Лузина из Седьмой бригады. Опер Лузин тёр с каким-то колхозником, которого Вася раньше не видел и, вполне вероятно, не знал и сам Яков, а просто сливался с местностью.

Свернув налево, к церкви, Вася встал у павильона, не подходя близко к разложившим леденцы снаружи лоточницам, сунул папироску в зубы и зачиркал спичкой.

— Не предложите даме закурить? — послышался сзади капризный голос.

Вася повернулся, не убирая от лица коробок и спичку в ладонях. Перед ним стояла скромно и даже бедно одетая девушка с нахальным и в то же время несколько запуганным лицом. На ней было зябкое пальтецо, простенькое домашнее платье, на голове старая, прежнего фасона шляпка, давно сменившая изначальных старорежимных хозяев. Под шляпкой было совсем худенькое и бледное личико, довольно неправильное, с асимметрично поставленными глазами, криво сросшейся нижней челюстью и востреньким носом с косым белым шрамом. Её даже нельзя было назвать и хорошенькой, но тупые коровьи глаза были такими незамутнёнными движением разума, что хотелось немедленно дать ей прикурить, и это безотказно привлекало мужчин, о чём девка хорошо знала.