— До завтра, — сдержанно попрощалась королева Марго.

— Встретимся ещё, — дружески кивнул опер Панов.

— До встречи, — тепло промолвила Телятникова и свернула на проспект, а Виолетта потянула Васю на другую сторону и к скверу на площади Писателя Островского.

— Избавиться от Валентины тяжело, но можно, — со знанием предмета сказала она.

— Обстоятельная девушка, — согласился Вася.

— Заметил, как она тебя расспрашивала?

— И…

— Теперь все будут знать. Валентина у нас комсорг и староста группы.

«Вот не сомневался», — подумал Вася.

— А ты здорово ей лапши на уши навешал, — засмеялась она. — Мне врать не будешь?

— Тебе — нет.

Они зашли в Катькин садик. Оперуполномоченный Панов знал, что здесь встречаются тайком мужеложцы Ленинграда, чтобы познакомиться, договориться и пойти заняться своим грязным делом. Острый глаз оперативника сразу выхватывал из среды прогуливающихся граждан своеобразных.

У памятника Екатерине Второй, оторванный кусок бронзы которого Вася год назад отыскал у горячего почитателя садика и возвратил реставраторам, слонялись самые разные мужчины. Не все выглядели бухгалтерами с коротко подстриженными усиками и в круглых очёчках, были и хмурые металлисты. Когда Вася приблизился, граждане стали перешёптываться и торопливо расходиться.

— Что это они? — заинтересовалась Виолетта.

— Тебя испугались.

— А говорил — врать не будешь.

— Меня испугались, — тут же ответил Вася.

— Воришки?

— Они по другой теме. А ты не знаешь, кто здесь гуляет?

Маргарита покрепче взяла его под руку и теснее прижалась к нему.

— Думала, продают что-нибудь. Марки там… — оглядела разбежавшихся порядком завсегдатаев. — Я здесь часто хожу, но меня они не боятся.

— Девушки их не интересуют… — начал было Вася, но Виолетта сразу всё поняла.

— А я думала, они в театральном училище все такие.

— В театральном — театральные, а здесь представители других профессий. Надо же им где-то встречаться.

— Если бы не ты, так и не узнала бы никогда.

«Объяснить некому? — задумался Вася. — У тебя парень-то из института есть?»

— А… — решился спросить он.

— Да ну их, они все какие-то малохольные, вроде этих, — высоко своих однокурсников королева Марго не ценила.

— Тебя бы к нам в бригаду, — чистосердечно признался Вася. — Всех жиганов расколола бы.

Виолетта звонко рассмеялась, высоко запрокинув голову. Вася поразился, какая она красивая, и понял, что пропал.

На тёмной лестнице долго целовались. Расставаться не хотелось.

— Зайдёшь? — спросила Виолетта. — У нас сегодня Настасья хозяйничает.

— Кто?

— Домработница.

— Да ну, неудобно.

— Давай завтра пораньше встретимся. Я две пары прогуляю. Папы долго не будет.

«Да здравствует обход артелей!» — с ликованием подумал Вася.

20. Сменщик

Первые три дня было страшно. Через пару недель, потолкавшись на катране, Зелёный успокоился. Дошли слухи, что в лесу убили Тихомирова и других инженеров. Кто? За что? Чёрт знает. Про кладовщика со старухой вовсе не было слышно. Они мелькнули и сгинули, будто не жили вовсе.

— Лягавые не пронюхали, — постановил Лабуткин, когда друг поделился с ним последними сведениями. — Если по горячим следам на нас не вышли, значит, и не найдут.

Он и сам перестал бояться всякого шороха во дворе. Лабуткин исправно ходил на работу, не прогуливая и не опаздывая. А после разговора с Зелёным достал из сарая ботинки Костромского, начистил их гуталином и отправился на Охтинский химический комбинат. Он больше не находил на дороге монеток.

Сменщик Лабуткина был лет на пять постарше, такой же легкотрудник. На правой руке у него четыре пальца были заровнены пеньками возле ладони — до теплотрассы работал в металлическом цеху на гильотине. Звали сменщика Портнов.

Это был отчаявшийся малый, плюнувший на себя и опускающийся. Но сегодня Лабуткин застал его небритым, нечёсаным и мятым, будто не уходил никуда, спал и пил на работе.

Нелюдимый обычно, Портнов задержался посидеть. На химическом комбинате ему нравилось больше.

В кондейке было уютно. Тускло светила сороковаттная лампочка. Слоями плавал голубой табачный дым. На старом канцелярском столе лежали журналы учёта и огрызки карандашей, стояла побуревшая от чая железная кружка и банка для окурков. Табурет и топчан у стены дополняли котельный интерьер. В углу возле розетки притаилась самодельная электроплитка — в бетонном полу выдолблены извивы, в них уложена нихромовая спираль. Чего-чего, а тепла и тока в котельной Химкомбината имелось в достатке. Не было только тараканов. Жрать им тут было нечего.

На стене висела коробка пожарной тревоги. Напротив белый шкафчик с красным крестом. В нём хранился бинт, жгут и банка йода, а изнутри на дверке — зеркальце! В дальнем углу стояла швабра и ведро с тряпкой.

Портнов сидел на топчане, свесив голову. Курил, стряхивал пепел и плевал на пол.

— Останешься ночевать? — спросил Лабуткин.

— Посижу, — не сразу ответил Портнов. — Не буду тебе мешать.

Когда Лабуткин вернулся с обхода, он всё сидел, только теперь между ног стояла банка, в которой белел засыпанный пеплом комок папиросной пачки.

— Куревом не богат? — угрюмо спросил Портнов.

— Угощайся.

На работу Лабуткин предусмотрительно брал папиросы «Братишка», чтобы не сверкать достатком. Дома они с Машей курили только самого высшего сорта — «Казбек» и «Сафо».

Сменщик ухватил пачку искалеченной правой рукой, прижав большим пальцем к ладони. Ногтями левой выцарапал мундштук.

Лабуткин ему позавидовал.

Чиркнул зажигалкой, протянул. Закурил сам. Опустился на табуретку. Сидели, дымили.

В компании такого же как он легкотрудника, в тёплом смраде комнатки обходчиков Лабуткин чувствовал себя в шубу облачённым. Здесь, под землёй, возникала иллюзия защищённости от невзгод, которые остались на поверхности, во внешнем мире. И хотя они никуда не девались, а поджидали там — пока не вылезешь к ним, не накинутся.

— Жена у меня была, — заговорил неожиданно Портнов.

Лабуткин выпрямился на табуретке, опёрся спиной о край стола. Прежде сменщик о себе не рассказывал. Обменялись при знакомстве печальными историями, как здесь оказались, да и только. А тут у Портнова случился пробой на откровение.

— Год минул, а всё поверить не могу, — продолжил он глухим голосом. — Сам себя рубанул, получается. Руку не отдёрнул вовремя. Всё ведь понимал, видел, а стоял как заснул. Это от однообразности получается. Заготовку сунул, руку убрал, нож опустил, деталь вынул. Сунул-вынул, сунул-вынул, сунул-руку не убрал. Не у меня одного в цеху пакши поровненные. Но у тех они что-то держат, а я под корень оттяпал. Даже метлу не прихватить, а то бы я уборщиком больше получал.

— Долго в больнице лежал? — с пониманием поинтересовался Лабуткин, чтобы сочувствие проявить и разговор поддержать; молчать, когда речь зашла о наболевшем, не хотелось.

— Месяц. Потом на амбулаторное выписали. Я обрадовался, думал, с женой веселей. Ага, наивный. Кому я такой нужен? У меня брат жену увёл. Представляешь — брат!

— Младший? — спросил Лабуткин.

— Старший. Он-то сам разошедши, у мамки живёт, а я у тёщи. Он раньше к Любке приглядывался, да знал, что я рожу расколочу. За мной не заржавеет. Я отца бил. А теперь что я ему одной левой?

Портнов дожёг табак, вопросительно посмотрел. Лабуткин протянул пачку. Сменщик прикурил от тлеющего бычка, бросил окурок в банку, сплюнул туда же и попал — аж зашипело. Продолжил с горечью.

— Я пока лечился, вроде было ничего. Навещали. Мать, Любка, тёща. Брат, сука, не приходил, но я и не удивлялся, мужики больниц не жалуют. Не заметил ничего, люди как люди. А они сговорились меня не расстраивать, чтобы раньше времени не сбежал. Да и самим, тварям, определиться надо было. То, сё, сладится-не сладится. Возвращаюсь я домой, а тёща ставит перед фактом, что Любка к Петьке ушла и живёт с ним открыто, все соседи знают. Я аж присел на койку. Думал, упаду. Потом выслушал как оно есть, тёща у меня хорошая. Встал, пошёл в осиное гнездо. А Петька только с работы. Любку как увидел, что ж ты, сука, говорю. Петька меня со двора. Я на него кинулся. Начали драться. Да что я с одним кулаком… Он меня три раза с ног сбивал. Я поднимался, он опять. Лежи, говорит, а я встаю. Наконец, надоело ему. Повалил, сапогом на здоровую руку наступил и спрашивает — хочешь, пальцы отрежу? Будешь с одними большими, как клешнями, всё делать. Я говорю, хватит. Он — отдашь тогда жену? Я его больной рукой по ноге зачал бить, но не сбил. Он рассвирепел, ножик раскрыл, собрался мне пальцы резать. В последний раз спрашиваю, рычит, отдашь жену или нет? Я понял — отрежет, он с катушек слетел, я его таким знаю. Забирай, говорю.