Повсюду звучала музыка — на улицах, во дворцах, в парке Пратер и в переполненных танцзалах. Во дворце князя Разумовского^[385], министра царя, впервые исполнялись новые квартеты Бетховена^[386]. В испанской школе верховой езды 500 голосов исполняли «Самсона» Генделя^[387], а композитор Сальери^[388] дирижировал концертом из 100 фортепьяно. Слушатели, между тем, были удивлены, что музыка 100 фортепьяно не звучала в сто раз прекраснее, чем из одного единственного инструмента.

С искрами света, цвета и музыки соревновались искры драгоценных камней и блеск шуток. Вновь появились колье, диадемы и серьги с подвесками, которые со времен французской революции больше не носили и осторожно укрывали в надежном месте, часто пряча в каретах семей, которые бежали в изгнание. В те дни не стеснялись показаться в полной красе: мужчины и женщины блестели с головы до ног. Князь Эстерхази^[389] буквально ослепил зрителей в день открытия конгресса, когда он появился во главе венгерских королевских грандов в своем мундире вельможи, усеянном жемчугами и бриллиантами: на его головном уборе раскачивался султан из драгоценных камней и огромные жемчужные подвески болтались на его сапогах. Великолепный британский адмирал, сэр Сидней Смит^[390], не мог допустить, чтобы была забыта хоть одна единственная награда, и грудь его полностью была покрыта орденами.

В одном из домов города можно было каждый вечер видеть удивительного живого великана: старую русскую графиню Протасову^[391]. Она была доверенным лицом русской императрицы Екатерины Великой и взяла на себя деликатную задачу «eprouveuse» — пробы для ее госпожи, проверяя на практике любовников царицы до начала каждой любовной связи, чтобы та могла быть уверенной, что они не больны. Теперь графиня сама имела резиденцию в Вене: она расположилась на диване, голова, шея, руки и огромная грудь были сплошь покрыты ювелирными украшениями: диадема, колье, браслеты, застежки, брошь с портретом, в ушах серьги с подвесками, которые, покачиваясь, спускались ей на плечи.

Царица Елизавета^[392], супруга нынешнего государя России, носила свои знаменитые жемчуга и бриллианты не так вызывающе. Однажды вечером на представлении в Бургтеатре, когда собирались поднять занавес, ее жемчужное колье разорвалось и жемчужины покатились во все стороны. Когда господа, окружавшие ее, поспешно опустились на колени, чтобы собрать жемчужины, царица, улыбаясь, великолепным царственным жестом показала им, что они могли бы себя не утруждать, не стоило беспокоиться.

Что касается образа мыслей, то утонченные разговоры можно было послушать не в банкетных залах императорского дворца Хофбург.

Самые остроумные и веселые мужчины Европы собирались, скорее всего, за ужином вокруг большого, круглого стола в трактире «У императрицы Австрии», чтобы выпить вина, пошутить, пофилософствовать на политические темы и высказать свое суждение обо всех деятелях и событиях Венского конгресса.

Самым известным и остроумным человеком, душой конгресса, был выдающийся бельгийский эмигрант, князь Шарль Йозеф де Линь^[393], который уже несколько лет жил в Вене. Именно он придумал эпиграмму о конгрессе, которую часто повторяли, и которая стала штампом: «Конгресс не движется вперед, он танцует».

Де Линь жил в маленьком доме, который прилепился к городской стене неподалеку от дома Бетховена и был таким узким, что на каждом этаже была только одна комната. Он жил совсем не богато, спал в библиотеке, ездил в старом, ветхом экипаже со сломанными рессорами, который тянули через всю Вену две изможденные лошади. У него служил дико выглядевший турок, которого ему во время осады Измаила подарил князь Потемкин^[394].

Князя де Линь приглашали повсюду, потому что он был изысканным старым человеком, очаровательным рассказчиком, который владел уже утраченным в то время умением поддерживать беседу в салоне, и у которого было не только остроумие, но и сердце. Он был родом из одной из самых уважаемых семей Бельгии, провел юность в Версале, спасся бегством во время революции, сражался в войнах против Пруссии и против турок и отличился при этом.

Он лично знал каждого, кто в Европе XVIII столетия что-нибудь из себя представлял: Вольтера, Руссо, Гете, Фридриха Великого, российскую императрицу Екатерину. В те дни, когда именами известных личностей хвастали, как драгоценностями, беседа де Линя была напичкана знаменитостями. Все его истории начинались примерно так: «Я помню, как однажды написал Жан Жаку Руссо», или: «Я вспоминаю вечер, который я провел на яхте царицы Екатерины».

Князю де Линь было восемьдесят лет, когда открывался Венский конгресс. В первые месяцы он не пропускал ни одного бала, праздника или маскарада. Он даже находил время выезжать в Шенбрунн, чтобы повидать маленького белокурого сына Наполеона^[395], который все еще говорил только по-французски. Молодой друг, который сопровождал туда де Линя, описывает в своих мемуарах, как маленький «король Рима» вскакивал со своего кресла и кидался в объятья своего старого друга. Потом они вместе на полу выстраивали полк оловянных солдатиков в боевом порядке и маршировали. В то время, как старый де Линь, австрийский фельдмаршал, давал приказ к бою, мальчик выполнял передвижения с большой грацией и усердием.

В одну из ветреных осенних ночей старый князь простудился, ожидая на бастионе даму, которая не пришла на свидание. Проходящему мимо другу он грустно сказал: «В Вашем возрасте я заставлял их ждать; в моем возрасте они заставляют ждать меня или, что еще хуже, совсем не приходят». Его простуда усилилась, когда он следующей ночью после бала сопровождал нескольких дам к их каретам, не надев при этом пальто. Он серьезно заболел и не мог больше встать с постели; одному гостю он заметил, что может внести свою долю в развлечения Венского конгресса, а именно — похороны фельдмаршала. И это действительно произошло в декабрьский день 1814 года. Некоторые дамы, которые как раз в тот вечер одевались на бал, не могли сдержать слез, когда под их окнами проходила похоронная процессия. Они видели на крышке гроба старую, изношенную, украшенную перьями шляпу, которая лежала в прихожих стольких салонов между Парижем и Санкт-Петербургом.

2. Гости в Хофбурге

Все правящие монархи, которые приехали на Венский конгресс, размещались с членами семей и прислугой в императорском дворце Хофбург. Это было житье-бытье, которое потребовало от императорского домашнего хозяйства максимального напряжения. Каждый вечер в Хофбурге накрывали для банкета 40 столов, каждое утро разжигали сотни печей, несли в комнаты горячую и холодную воду, опорожняли ночные горшки, приносили завтрак и стирали горы белья.

У всех королевских особ были свои особенные потребности и привычки. Царь Александр, светловолосый, красивый, любезный — кавалер мечты своего времени — занял элегантнейшие гостевые квартиры во дворце Амалии, которые до сих пор называют его именем. Он требовал, чтобы ему ежедневно приносили кусок льда к его утреннему туалету. Под лестницей шептались, что некоторые из его слуг были недостаточно чистоплотными. Король Вюртемберга^[396] был таким ужасно толстым, что пришлось вырезать полукруг из его обеденного стола, чтобы он смог поместить свой живот, а для его выездов в его распоряжение предоставили специально изготовленную, особенно широкую и низкую карету.

1400 лошадей и многие сотни совсем новехоньких, с иголочки карет, ожидали в Штальбурге — дворцовой конюшне — чтобы в любое время дня и ночи отвезти гостей императора, куда они только пожелают.

Поскольку государи не принимали непосредственного участия в работе Венского конгресса — в аргументировании и дебатах и в оживленных закулисных переговорах за столом конференции во дворце на Балхаусплац — у них было много времени для развлечений.

Франц I и Мария Людовика устроили для них фантастическую развлекательную программу: день за днем, ночь за ночью они устраивали праздники, охоты, балы, театральные постановки и концерты. И в этих декорациях комической оперы, которую представлял собой сам конгресс, раскрылась домашняя трагедия неравной императорской пары. Черпая силы из всех своих резервов, молодая, обреченная на смерть императрица, израсходовала себя, задумывая праздники и ежедневно появляясь перед гостями с сияющими глазами, бледная, но с безупречной осанкой.