Но магнаты не только плакали, они решили провозгласить национальное восстание дворянской знати: сегодня мы назвали бы это «мобилизацией». Они выделили ей семь полков.

Баварцев изгнали из Австрии, французы заключили мир. В конце концов, корона Священной империи досталась супругу Марии Терезии — Францу Стефану.

Мария Терезия могла, наконец, обратиться к двум большим целям своего правления: объединению своих многоязычных земель — в действительности, цели всей истории Габсбургов. Второй целью было изменение всей прежней европейской дипломатии, результатом которой должен был стать союз Габсбургов с Францией.

Для Фридриха, который называл себя «Королем Пруссии», она была серьезной соперницей, потому что ей удавалось в течение всей своей жизни производить впечатление, словно она была победительницей, хотя она многое уступила ему.

2. Мать страны

Детские комнаты императорского дворца Хофбург буквально переполнялись детьми. В общем и целом, родилось 16 сыновей и дочерей. Во времена первой половины ее правления, когда Мария Терезия была впутана в длинную череду войн и сложных дипломатических маневров, когда она должна была справляться с реорганизацией своей армии и финансов и управлением сложнейшей территорией во всей Европе, она все время была беременна или кормила грудью ребенка.

Можно было сойти с ума от того, что ее заклятый враг, король Пруссии Фридрих, мог скакать верхом во главе своих войск и мог молниеносно управлять ими, в то время, как она должна была руководить всем, находясь дома. Она заявила однажды, когда думала о своих скучных австрийских генералах: «Никто не смог бы помешать мне встать самой во главе моей армии, если бы только я не была постоянно беременна».

И при этом она была чрезвычайно женственной особой, которая верила в то, что место всех женщин у колыбели и возле своих мужей, как она всегда говорила своим собственным дочерям. Сама она правила только потому, что такова была воля Божья и потому, что это была ее обязанность.

Для выполнения своей миссии королевы она принесла с собой сплошь женские добродетели: такт, сочувствие, человеческое взаимопонимание.

Старые и очень старые мужчины исчезли из-за ее стола переговоров. У нее был верный глаз на подходящих людей, соответствующих должности и, в противоположность своему отцу и деду, она быстро узнавала и вознаграждала таланты.

На должность канцлера она привлекла самого хитрого государственного деятеля на европейском континенте, графа Венцеля Кауница^[319]. Уроженец Силезии, граф Фридрих Вильгельм Хаугвиц^[320], провел реформу управления; граф Рудольф Хотек^[321] из Богемии, реорганизовал налоговую службу. Правда генерала, который бы был равен принцу Евгению, умершему через три месяца после ее свадьбы, она так никогда и не нашла, но она обеспечила себя лучшими, которых смогла найти: лифляндский барон Лаудон^[322] и ирландец граф Ласси^[323]. Она лично заботилась о том, чтобы ее солдаты были соответствующим образом накормлены, одеты и устроены.

Ее министры и генералы были преданы ей и неизменно верны. Мария Терезия была подобна тем хитрым, усердным австрийским домохозяйкам, чьи домашние работницы остаются у них до конца жизни.

У нее не было и следа блестящей образованности; просвещение было для нее ужасным призраком, от которого она крепко забаррикадировала ворота своей страны. Но у нее были три качества, которые еще важнее для монарха: здравый смысл, широта натуры и невероятная физическая и духовная выносливость.

Мария Терезия работала неутомимо и танцевала, не уставая; она терпеть не могла попусту растрачивать время. Императрица имела обыкновение очень быстро переезжать из города в свою летнюю резиденцию Шенбрунн. Окна кареты были открыты зимой и летом, точно так же, как и окна ее покоев, так что придворные дамы часто дрожали от холода, а у нее самой волосы развевались вокруг лица. Когда она въезжала через большие решетчатые ворота Шенбрунна и проезжала между двумя высокими обелисками, она великодушно бросала часовым горсть золотых монет. Далее она ехала по широкому двору дворца, который кишел повозками, рыночными торговками, солдатами охраны и босыми монахами, просящими подаяния. Венецианец Бернардо Белотто^[324], по прозвищу Каналетто, оставил нам живое описание этой сцены. Она грациозно спрыгивала с подножки у большой парадной двери, спешила во дворец и, уже пару минут спустя, сидела склонившись над бюро, чтобы написать бесконечные памятные записки, приказы, письма послам и инструкции учителям своих детей — все это быстрым неразборчивым почерком, работая рьяно и не уделяя орфографии и грамматике ни малейшего внимания.

Хотя главный камергер, граф Сильва-Тарука^[325], вежливо выговаривал Марии Терезии за то, что она недостаточную тщательно одевалась, тем не менее, она всегда была красивой, статной женщиной, которая очень хорошо умела держать себя так, как подобает императрице. Мария Терезия появлялась, роскошно одетая, в тронном зале, а на лбу у нее сверкал огромный бриллиант, названный «Флорентинец», подарок мужа, который он привез ей из сокровищницы своей потерянной Лотарингии. Мария Терезия проезжала по улицам Вены в круглой карете, выполненной в форме открытой раковины, наполненной свежими цветами, и казалась образом юной Венеры, рожденной из пены. Пока был жив ее муж, она пробуждала ощущение красоты, а это тоже большой талант. Даже граф Подевиль, посол ее заклятого врага, короля Пруссии, должен был признать, что Мария Терезия была «совершенно чарующей, восхитительной женщиной».

Пожалуй, больше всего располагала к ней ее поклонников ее теплота, естественность и необычайная способность беседовать: на парадных ужинах во дворце, во время скачек в Венском лесу, рядом со своим супругом в чудесной, небесно-голубой постели в императорском дворце Хофбург. Именно там ее торжественная супружеская обязанность по отношению к императору так полно совпадала с ее симпатией. Из сообщений современников можно однозначно сделать вывод, что она очень часто смеялась. До 1765 года она переодевалась на карнавал во время масленицы, танцевала и устраивала веселые проделки. Она не потеряла чувства юмора до самой смерти.

Когда ее наставник, граф Сильва-Тарука, полагая, что на карнавале она заходит слишком далеко, послал ей записку, в которой он серьезно напоминал ей об обязанностях императрицы, Мария Терезия отослала записку обратно с пометкой на полях: «Напомните мне снова, когда начнется пост».

Гете^[326] в автобиографии «Поэзия и правда» описывает, как Мария Терезия в 1745 году стояла во Франкфурте на балконе и наблюдала за коронацией своего мужа, который вышел из костела на улицу. Когда Франц поднял руки и обратился к ней, чтобы показать ей старые, отливающие красным золотом перчатки, державу и скипетр, она громко засмеялась и от радости захлопала в ладоши, как она это сделала однажды давным-давно, когда была маленькой девочкой, и впервые увидела своего отца в императорской мантии, шагающего впереди процессии во время праздника Тела Господня.

Что касается формального придворного испанского этикета, который так долго господствовал в Хофбурге, то Мария Терезия сразу же смела его одним взмахом своего веера, сердечным смехом и добрым юмором. Ее отец и дед, оба робкие люди, которые не выносили, когда миряне толкали их под локоть, использовали этикет для того, чтобы держаться подальше от масс. Марии Терезии это было не нужно, она этого не хотела. Она действительно облегчила своим подданным возможность видеть ее. Во время аудиенции, проходившей каждое утро в 10 часов, каждый, кто пожелал, мог свободно говорить с ней и даже шептать ей на ухо о совсем личных вопросах.

Когда семья Моцарта впервые выступала в Вене, Мария Терезия попросила приехать их за город в Шенбрунн, где оба ребенка, маленький Вольфганг^[327] и его сестра Наннерль^[328], исполняли музыку для императорской семьи. Отец Леопольд Моцарт^[329] писал об этом своей жене: «Спешу сообщить обстоятельно, что Их Величества приняли нас так милостиво, что если бы я об этом рассказал, это приняли бы за сказку. Позволь рассказать, что Вольфи прыгнул на колени к императрице, обнял ее за шею и сердечно расцеловал».