«Иногда, — продолжала сестра, — говорю что-нибудь нужное, или даже душеспасительное, или с сестрами или и с мирскими: сперва духовная начнется беседа, а потом и не чувствую, как увлекусь в празднословие, или даже пересуды и осуждение, или в любопытство и тщеславие, даже с любопоказанием и прикрасою иное говорю, а после всегда так скучаю и унываю. Что мне делать? Не могу исправиться».

«Чтобы научиться хорошо и непогрешительно говорить, — сказал старец, — прежде надобно выучиться молчать. Я читал в старчестве, что баня, хоть как ни жарко натоплена будет, но если часто отворять двери в сени — остынет. Да и сткляницу с ароматами, если часто откупоривать, выдохнутся ароматы. И потому-то говорит святой Давид: „Онемех и смирихся, и умолчах от благ“ (Пс. 38, 3). Слышишь: умолчах от благ; предпочел лучше молчать, нежели благое говорить, и тогда: „Согреяся сердце мое во мне, и в поучении моем разгорится огнь“ (ст. 4). Ибо „и благая глаголати низше есть молчания с разумом“, — сказал Каллист Катафигиот (гл. 40). Хорошо молчание уст, а молчание ума выше сего, и на столько выше, на сколько душа выше тела. Однако пока мы в теле, оно должно во всем помогать душе, а потому невозможно достигнуть молчания ума, или премирной чистоты, то есть богомыслия, прежде исправления молчания уст с рассуждением. Для того-то и учит нас царь-пророк молиться: „Положи, Господи, хранение устом моим, и дверь ограждения о устнах моих“ (Пс. 140, 3)».

◊ — Я помню, отче, в прологе, — говорила сестра, — что один подвижник (авва Агафон. — Ред.) три года носил камень во рту, чтобы выучиться молчать. Благословите и мне что-нибудь носить всегда во рту, чтобы помнить и удерживать мой окаянный язык.

— Носи камень, Бог благословит, — сказал старец, — камень же наш Христос! И так старайся всегда иметь в устах молитву Иисусову, и лучше всякого камня она поможет не только в молчании, но и во всем исправиться. Что делалось редко и по особому смотрению Божию, то нам не пример, и за то не осудимся, если не сделаем, а что положено Церковью и правилами святых отец, о том надобно стараться, чтобы исполнять. Носить камень во устах никто из святых не заповедал, а иметь Иисусову молитву в устах, в уме и сердце сие предано всем хотящим монашествовать.

Да и всем христианам апостол Павел сказал: «Непрестанно молитеся» (1 Фес. 5, 17).

— Неужели же молчание Бога ради бывает не должное и не благословное? — спросила сестра.

— Бывает, — отвечал старец Зосима, — ибо преподобный Пимен говорит: «Иной человек, кажется, молчит, но в сердце своем осуждает других; — такой непрестанно говорит. А другой с утра до вечера говорит, а между тем соблюдает молчание, потому что он ничего не говорит без пользы». Да и Сам Господь сказал: «от избытка сердца уста глаголют». И царь Давид, который учит молиться: «положи, Господи, хранение устом моим», в благословное время говорит: «и устнам моим не возбраню». И потому-то премудрый сын его (Соломон. — Ред.) сказал: «всякой вещи время». И так, если бы молчали все святые богодухновенные, как бы прославился Бог? Как бы проповедалась вера? Как бы люди пришли в познание закона Божия и Его заповедей? Как бы обратились и исправлялись грешники и все неверные? Сказано: иному дается Дух премудрости, поучать, проповедовать; иному Дух разума, размышлять, углубляться и молчать, — и все действует один и тот же Дух (см.: 1 Кор. 12, 8-11). Господь сказал в Евангелии: «от словес бо своих оправдишися и от словес своих осудишися» (Мф. 12, 37). Если бы мы помнили всегда присутствие Вездесущего, то и молчали бы и говорили бы все во славу Божию и не посмели бы ни говорить, ни делать что Ему не угодное. «Предзрех Господа предо мною выну, яко одесную мене есть, да не подвижуся» (Пс. 15, 8).

Старец Агапит Задонский

(1750–1825)

Старец Агапит (до принятия схимы в монашестве — Аввакум) был в Задонском монастыре келейником у святителя Тихона, а затем жил в келье схимонаха Митрофана.

Старец Митрофан искренно любил отца Аввакума за благоразумную строгость к себе и горячее усердие к Богу. Однажды будучи в духе озарения духовного, отец Митрофан, возложив на голову Аввакума обе руки свои, благословляя его, сказал: «Да почиет на тебе Божие благословение и мое схимонашеское… Тецы, брат, о Господе — да постигнеши небесное отечество, которое Бог обещал любящим Его! Доброе дело от доброго конца познается».

Этим благословением старец Митрофан пророчески указал на грядущие скорби и тесноту жизни, которые доведется перенести отцу Агапиту.

По возникшему от братии гонению, старец вынужден был оставить Задонск и поступил в Алексеевский Акатов монастырь (в Воронеже), и впоследствии перешел в Предтечев Трегуляев (близ Тамбова), где принял схиму с именем Агапита. Но жить и умереть в Задонском монастыре, где положил начало своему иночеству, было всегдашним желанием Агапита, и в 1817 году исполнилось его желание: он вернулся в Задонскую обитель.

Принял он схиму по особенному Божию призванию, о чем впоследствии рассказывал сам: «Любил я взирать на схимников, на их ангельскую жизнь, уединенную и высокую, и на их ангельское облачение, а сам восприять на себя схиму и думать не смел, считая себя недостойным и неспособным к сему трудному подвигу; впрочем, молился усердно, да будет со мною и в сем по воле Господней. Что же однажды во сне вижу? Благолепнейшую и величественную Деву и слышу от Нее: „Схима (такому-то) готова, да он не дождется ее, ты же прими ее“. А в это время, нужно сказать, представлен был к схиме некоторый иеромонах Трегуляевского монастыря, который, действительно, еще до разрешения на пострижение епархиального начальства, скончался. Между тем благословение архипастырское последовало и настоятель рассуждал с братией: кого посвятить в схиму? К удивлению моему, братия указала на меня. Когда объявили мне это, я с благоговением покорился воле Богоматери, изреченной устами настоятеля, и начал готовиться к принятию великого ангельского чина. Помолившись и приняв благословение настоятеля, определил я себе сорокадневное говение. Двадцать дней провел без тягости — в молитве, без сна и пищи, но ослабел и, по совету настоятеля, скушав гривенную просфору, около фунта весом, и испив чашу воды, продолжал говение, которое только с помощью Божией совершил. Предпоследние дни были чрезвычайно тяжки: я весь горел, изнеможение одолело, я впал, так сказать, в забытье тонкого сна, и вижу опять оную Деву, Которая, напомнив мне о немощи моей, приказала с опасением и надеждой не на Себя, а на Господа Бога, приниматься за особенные подвиги, и произнесла: „Крепись и надейся на Меня“. Затем благословила подкрепляться пищею и питием. Подкрепленный таковым духовным утешением Богоматери и пищею, я уже бодрственно совершал говение. Так Богоматерь приветливо воззвала и благословила меня недостойного к подвигам жизни ангелоподобной. Это благодатное видение ободрило мой дух, укрепило во мне телесные упавшие силы, и я в радостном трепете пал тогда пред иконою Богоматери и излил горячую благодарственную молитву мою благой Утешительнице и Покровительнице всех христиан».

Старец был высокого роста, внешне казался суровым и строгим, но главными чертами его характера были незлобие и простота евангельская.

Никто не знал о железных веригах, которые носил старец на себе до самой кончины. Вериги опоясывали его наподобие диаконского препоясания орарем пред святым причастием и сжимали плечи, поясницу. На молитве старец, несмотря на вериги, совершал частые земные поклоны с изумительной и для молодого человека легкостью.

Почти всегда молитва его орошалась обильными слезами сокрушения, умиления и той крепкой веры, которая во всяких душевных состояниях, припадая к Спасителю своему, держится края ризы Его и вопиет: «Господи, хощу или не хощу, спаси мя!»

Воздержание отца Агапита было разумно строгое. В среды и пятки он ничего не вкушал, а в дни святой Четыредесятницы говел и по целым неделям. Сам упражняясь в воздержании, боголюбивый старец требовал того и от своего келейника и всем советовал, по крайней мере, не вкушать рано; ибо начало дня, говорил старец, должно быть сретаемо по долгу христианскому молитвенным возношением к Богу.