До конца сеанса я с трудом могу сосредоточиться хоть на чём-то из того, что мы обсуждаем. Мысли роятся в голове, как встревоженные пчёлы, возвращаясь к кладбищу, к его взгляду, к письму. К счастью, Глеб сегодня на удивление словоохотлив, и мне удаётся кое-как плыть по течению, отделываясь ничего не значащими «угу», «расскажи об этом поподробнее» и механическими кивками головы. Впервые за всё время нашей работы я с отчаянием жду, когда же этот час закончится. Мне жизненно необходимо остаться одной и попытаться хоть как-то осмыслить всё, что сегодня прозвучало, всё, что всколыхнулось во мне. До звонка таймера остаётся всего несколько минут, когда в нашем разговоре наступает неловкое затишье. Я точно не хочу сейчас начинать новую глубокую, зондирующую тему — времени в обрез, да и я не в том состоянии. Поэтому задаю то, что мне кажется абсолютно нейтральным, безопасным вопросом.

— Что-нибудь ещё новое и интересное произошло за последнюю неделю?

Глеб хмурится.

— Чуть не забыл. Я получил чек от наследников того парня, что убил мою жену и дочь. Какого чёрта, это просто невероятно. Ну и наглость у этой семейки.

Кровь стынет в жилах. Чек. От наследников Андрея. То есть, от меня. Моё сердце ухает куда-то вниз, в ледяную пропасть. Я напрягаюсь.

— Почему это тебя расстраивает?

— Мой брат пытался уговорить меня подать в суд после аварии. Я не стал, потому как что сделают деньги? Они не могут восполнить потерю жизней. Это было бы похоже на то, что я пытаюсь нажиться. Я не хочу этих кровавых денег.

Моё сердце колотится так, что, кажется, вот-вот выскочит из груди. Кровавые деньги. Его слова звучат как приговор. Я ведь так долго убеждала себя, что это единственно правильный, единственно возможный поступок — передать ему эти деньги, наследство Андрея. Хоть какая-то компенсация, хоть какая-то попытка… искупления? А теперь что? Может, я действительно была просто эгоисткой, отчаянно пытавшейся откупиться, символически смыть эту кровь со своих рук, переложить хоть часть невыносимой вины?

— А что если использовать эти деньги во благо? Ты упоминал, что у вашей дочери, Алины, были проблемы со слухом, она носила слуховые аппараты. Возможно, ты мог бы основать фонд помощи слабослышащим детям, которые не могут позволить себе необходимые аппараты?

Он качает головой.

— Не знаю. Может быть?

— Или пожертвовать их приюту или какому-нибудь благотворительному фонду, который важен для тебя, или, возможно, был важен для твоей жены, Елены.

— Пожалуй.

Звенит таймер. Никогда ещё я не была так благодарна за окончание сеанса. Одному Богу известно, сколько бы ещё раз я села в лужу, будь у нас ещё десять минут.

С огромным усилием выдавливаю из себя самую тёплую, самую ободряющую улыбку, на какую только способна в данный момент, и тянусь к назойливо жужжащему таймеру на столе. Скорей бы он ушёл.

Глеб трёт ладони о брюки.

— Может, ты и права. Фонд — не такая уж плохая идея.

Киваю.

— Не торопись, подумай. Уверена, ты сможешь найти много хорошего, что можно сделать с тридцатью пятью миллионами.

В тот самый момент, когда эти слова — роковые, непродуманные, предательские — срываются с моих губ, всё вокруг словно застывает в ледяном стоп-кадре. В ушах звенит. Я осознаю, ЧТО именно я сказала. О, Боже. Холодный липкий пот покрывает спину. Кажется, меня сейчас стошнит прямо здесь, в кабинете.

Глеб прищуривается.

— Откуда ты знаешь, что чек на тридцать пять миллионов?

— Э-э, ты, должно быть, упоминал об этом. — Мозг отчаянно ищет спасительную ложь, но находит только вакуум. Голос звучит слабо и неуверенно.

Он изучает меня, слегка склонив голову набок.

— Не думаю, что упоминал.

Силюсь улыбнуться. Получается отвратительно — чувствую это каждой мышцей лица. Я сейчас — ходячий нервный срыв, и улыбка выходит какой-то жуткой, вымученной гримасой. Слишком широкая, обнажающая все зубы и десны, как у скалящегося в агонии животного. Господи, только бы не выглядеть окончательно спятившей.

— А откуда ещё я могла бы знать? — Голос предательски дрожит, несмотря на все мои усилия.

Он смотрит мне в глаза целую вечность, хотя на самом деле, наверное, не больше десяти секунд. Потом улыбается.

— Да. Конечно. В то же время на следующей неделе?

Глава 25

Сейчас

Кажется, одержимость самокопанием — это моё новое состояние. Или, возможно, я просто только сейчас начала осознавать её в себе. Меряю шагами свою квартиру, снова и снова прокручивая в голове встречу с Глебом. И дело не только в том, что я сказала — в моей чудовищной ошибке, которую он, очевидно, заметил, — но и в том, как он смотрел на меня после этого.

Он понял?

Я всё испортила?

Или это всё лишь плод моего воображения? И на самом деле всё хорошо, и на следующей неделе он вернётся, будто ничего и не произошло.

На следующей неделе.

Блин.

Опускаюсь на край кровати и невидящим взглядом упираюсь в стену. Не могу так больше. Не могу продолжать с ним видеться. Не сейчас, когда между нами столько тайн, когда я так тесно переплетена с его жизнью, а он даже не подозревает об этом. Если только он не подозревает. Но, опять же, это всё домыслы, скорее всего, порождение моей совести, изъеденной виной.

Я ведь просто пытаюсь помочь.

Правда?

Сама уже не знаю. Я пыталась помочь, а деньги его только расстроили.

Иду на кухню и обнаруживаю, что винный шкаф почти пуст. Остался только рислинг — слишком сладкий, слишком тягучий, как мёд. Но сойдёт. Наливаю бокал и прислоняюсь к окну от пола до потолка, глядящему на город, и всё обдумываю. Я так радовалась, что у меня всё ещё есть возможность заглянуть в жизнь Глеба. Но теперь этот взгляд угрожает разоблачить меня.

Делаю ещё глоток вина, блуждая из комнаты в комнату. Призрак, преследующий собственный дом. Хуже того, призрак, который слишком много пьёт. Игнорирую телефон, когда он пиликает, сообщая о новых сообщениях в приложении для знакомств, отключаю напоминание отправить рабочее письмо. В голове всё равно слишком мутно. Клянусь, это сладкое вино ударяет в голову быстрее. В конце концов, сажусь и просматриваю десяток уведомлений — запрос на повторный приём через рабочую почту, сообщение от Софы, напоминающее о внезапном изменении в расписании. В приложении для знакомств меня ждут три сообщения, но я не уверена, есть ли в этом смысл.

Ещё один бокал вина.

Откинувшись в кресле, которое ты так любил — правильный изгиб для коленей, говорил ты , чтобы снять нагрузку со спины, — думаю о десятке нитей, которые могут распуститься в одно мгновение, если Глеб поймет, что я следила за ним, что у меня есть личный блокнот с записями о его перемещениях, что я преследовала его семью до могилы, что я — твоя жена. Твоя вдова .

Внезапно приходит ещё одна случайная мысль, и я резко сажусь. А что, если Сергей не сделал так, как я просила, и моё имя оказалось указано вместе с чеком, который он отправлял?

Хватаю телефон, пробегаю пальцами по экрану, перехожу с одного экрана на другой, пока не достигаю цели, пока в динамике не раздается далёкий звонок.

— Алло? — приветствует меня усталый мужской голос.

— Сергей, мне нужно кое-что спросить.

— Мара? Ты в порядке? — Он кашляет. — Господи, час ночи. Что случилось?

Замолкаю, услышав, который час, вспоминая, что большую часть бутылки сладкого вина я выпила в одиночку. И вот теперь звоню брату посреди ночи, скорее всего, разбудив его жену, его семью…

— Я просила тебя убедиться, что моего имени нет на чеке. Или на каких-либо документах.

Сергей не отвечает. Вероятно, он сбит с толку.

— Чек, Сергей! Для семьи, которую убил Андрей.

— Господи, Мара. Ты разбудила меня из-за этого? Я же сказал, что всё улажу. Твоего имени нигде не было. Всё было отправлено от имени Наследников Андрея Мацкевича.

— Ты уверен? — Мой голос звучит слишком высоко, слишком отчаянно. Я сама это слышу.