Его слова — как удар под дых. Воздуха не хватает. Сглатываю вязкую слюну, и чувствую, как ледяная волна пробегает по спине, а руки начинают мелко дрожать. Чёрт, только не это. Он не должен заметить. Нужно срочно что-то взять, занять их, чтобы они не ходили ходуном, выдавая меня с головой. Поэтому я довольно резко, возможно, слишком резко, поднимаюсь и неопределённо указываю на горло.

— Прошу прощения. Я только… возьму воды. Что-то в горле першит. Наверное, аллергия на что-то… — последнюю фразу бормочу уже на ходу, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Он кивает, но молчит.

Нарочито не спеша иду к своему столу, стоящему у окна, с которого открывается вид на вечно спешащую Москву — сейчас это просто размытое пятно. Разыгрываю целый спектакль, медленно откручивая крышку пластиковой бутылки с водой, пальцы едва слушаются. Затем залпом, почти давясь, выпиваю половину. Холодная вода немного приводит в чувство, но дрожь внутри не унимается. Вернувшись в кресло, крепко, слишком крепко, сжимаю бутылку обеими руками. Лишь бы он не заметил, как побелели костяшки пальцев.

— Извини.

— Ничего страшного.

Он неотрывно, внимательно наблюдает за мной. Брови чуть сведены, взгляд… изучающий? Он всегда так пристально смотрит? Или это сейчас, после моих неловких движений, его внимание обострилось? Почему мне до ужаса кажется, что он способен заглянуть мне прямо в душу, прочесть там всю эту чёрную, вязкую ложь, которую я так тщательно скрываю? Господи, или это просто моё больное воображение, моя паранойя, разыгравшаяся не на шутку?

Заставляю себя сделать глубокий, медленный вдох, пытаясь вернуть контроль над собственным телом, и выпрямляюсь в кресле, стараясь выглядеть увереннее, чем чувствую.

— Итак, ты говорил о письме. Ты упомянул, что испытывал злость, когда писал его, но… что ты чувствуешь сейчас, после того как оно завершено?

Он пожимает плечами.

— Не уверен, что это поможет в одночасье, но, думаю, это заставило меня вспомнить хорошее о нашем браке. Я не знал, с чего начать письмо, поэтому написал о вечере, когда мы познакомились. Я, можно сказать, сорвал ей свидание вслепую.

— О? Звучит интересно. — Любопытство — профессиональное или сугубо женское? — пересиливает остатки тревоги. Нужно переключить внимание, и его, и своё. — Тебе будет удобно рассказать эту историю?

Глеб отводит взгляд. Его взгляд расфокусируется, словно он что-то живо представляет.

— Я должен был встретиться с коллегами в одном кафе неподалеку от МГУ. Приехал пораньше и сел за барную стойку. Подошла Елена и заказала бокал вина. Она была так красива, что я не удержался и завёл разговор. Но она вежливо меня отшила. Сказала, что ждёт кое-кого — свидание вслепую. Я рассмешил её, пытался уговорить бросить того парня, но она была слишком добра, чтобы кого-то подвести. По крайней мере, мне удалось заключить с ней сделку. Я буду за ней присматривать, и если её кавалер окажется полным разочарованием, она подаст мне знак, а я спасу её под каким-нибудь предлогом. Сигналом должен был стать жест — она уберёт прядь волос за ухо. Минут через десять после начала свидания Елена почесала нос. Я подошёл и притворился её двоюродным братом. Сказал, что наша бабушка заболела, и нам нужно срочно в больницу. В тот момент у неё, по сути, не было выбора, кроме как подыграть. Когда мы вышли из кафе, она отчитала меня, потому что не убирала волосы за ухо. Я соврал, сказав, что подумал, будто сигнал — это когда она чешет нос. Она прямо сказала, что я несу чушь. Мы поспорили. А потом я убедил её поужинать со мной.

Улыбаюсь.

— Это похоже на начало любовного романа, такое милое знакомство. — На мгновение почти забываю, кто сидит передо мной, и кто я. Эта история… она действительно очаровательна. Лёгкая, как будто из другого, беззаботного мира. Мира, которого у меня больше нет.

— Дальше — больше. Оказалось, Елена была студенткой МГУ. Были ещё летние каникулы, учёба должна была начаться только на следующей неделе. Но когда она спросила, что я преподаю, и я ответил — Шекспира, она открыла своё расписание на телефоне. И точно — она была записана на один из моих курсов.

— О боже. И что же вы сделали? Разве преподавателю можно встречаться со студенткой?

— Формально это нарушение этического кодекса. Но мы всё держали в секрете.

— Ничего себе. Что ж, полагаю, в каком-то смысле это была судьба.

— Каждый год на День святого Валентина, который также был днём рождения Елены, мы ходили в то самое кафе, где познакомились. Однажды я предложил пойти в место получше, но она сказала, что ей нравится отмечать этот день, вспоминая свой любимый подарок — день нашей встречи. — Глеб вздыхает. — Вначале всё было хорошо.

— Хоть письмо и далось тебе нелегко, похоже, оно принесло много пользы. Ты улыбнулся, когда сейчас говорил о жене. Это важный шаг в процессе горевания — возможность говорить о человеке, которого мы потеряли, вспоминать хорошие времена.

Он кивает.

— Наверное. Может, теперь я буду меньше злиться, когда ввожу ПИН-код. У меня всё на дате её рождения — от кода банковской карты до кодов на дверях.

Улыбаюсь.

— А что ты сделал с письмом, когда закончил? — Вопрос кажется безобидным, стандартным для такой ситуации. Но где-то глубоко внутри уже шевелится крошечный, едва заметный червячок беспокойства. Почему? — Кажется, мы это не обсуждали, но некоторые считают символичным сжечь письмо, как бы отпуская всё, что было сказано. Другие предпочитают запечатать его и хранить в надёжном месте.

— Я на самом деле уже избавился от него. Отнёс его на её могилу, вместе с её любимыми цветами, и закопал.

Мои брови непроизвольно сходятся на переносице. Сердце снова делает кульбит.

— Когда? — Вопрос вырывается слишком быстро, слишком резко. Зачем мне эта деталь? Какое это имеет значение для терапии? Чёрт, Макарова, держи себя в руках.

Взгляд Глеба встречается с моим.

— Когда я закопал письмо?

Понимаю, что это странный вопрос, конкретный день недели не имеет отношения к его терапии, поэтому стараюсь как могу замаскировать свой интерес.

— Да, я имела в виду, ты закопал его в тот же день, когда написал? Просто думаю, достаточно ли времени ты с ним провёл. — Неуклюжая попытка оправдаться. Звучит фальшиво даже для моих собственных ушей. Он наверняка это чувствует.

Конечно, никаких «требований по времени» для таких вещей не существует, это полная ерунда. Моё проклятое любопытство, подогреваемое тревогой, взяло надо мной верх, и вопрос вылетел прежде, чем я успела включить свой профессиональный фильтр.

— Я написал его в пятницу, а на кладбище съездил на выходных, — говорит Глеб.

Мои глаза непроизвольно расширяются. Холод пробегает по коже. Я вспоминаю… того человека. Фигуру у ограды, которая неотрывно смотрела, как я уезжаю от могил Елены и Алины в прошлое воскресенье. Я ведь была на том самом кладбище в воскресенье, и там не было посажено никаких цветов. Только несколько увядших роз на надгробиях. Земля заросла травой и выглядела совершенно нетронутой. Если бы он приезжал раньше на выходных, в субботу или утром в воскресенье, и что-то сажал, я бы точно заметила. Но я ничего такого не видела. Значит, он был там уже после меня.

Боже мой. Неужели это он… тот самый человек у ворот? Тот, чей взгляд я ощущала спиной, уезжая на такси? Холодный пот выступает на лбу.

Нет. Нет. Нет. Конечно, не он. Если бы Глеб меня видел, он бы что-нибудь сказал, спросил бы, какого хрена я делаю у могил его семьи. Он бы точно не сидел здесь сегодня, как ни в чём не бывало.

Или… сидел бы? Этот вопрос повисает в оглушительной тишине моего сознания. Способен ли он на такое? На эту жуткую, леденящую кровь игру?

Боже правый. Конечно, нет. С какой стати ему так поступать?

Моя паранойя сегодня просто зашкаливает, бьёт все рекорды. Да, доктор Макарова, Вы дошли до ручки. Полагаю, именно это и происходит, когда живёшь во лжи, когда сама по уши в секретах. Невольно начинаешь подозревать всех вокруг, проецировать собственные страхи на других.