Или…

Мысль возвращается снова:

А если это не совпадение?

Если он появляется в моей жизни не просто так?

Я ёрзаю в кресле, представляя возможные причины.

Но ведь это я начала следить за ним .

— Что Вы думаете? — внезапно спрашивает Глеб.

Затянувшаяся пауза.

Я не слушала. Утонула в своих мыслях, пропустив последние его слова.

— Думаю… — включаю терапевтический режим, вспоминая стандартные фразы для таких случаев, которые я повторяю своим пациентам на протяжении многих лет, — Вы столкнулись с чем-то, что глубоко задело Вваше подсознание.

Он наклоняет голову, изучая меня, и меня охватывает паника — вдруг я сказала не то, что моя реакция на всё, что он говорил, неуместна.

Но в конце концов он кивает.

— Да, наверное, Вы правы. Моя сестра считает, что я так и не пережил их потерю. И теперь это накрывает меня — отсюда бессонница.

Вспоминаю его улыбки, смех, счастье , которые наблюдала все эти месяцы. Всё это было ширмой.

— Вполне возможно. А что думаете Вы?

— Не уверен, — он потирает лицо ладонью, и этот жест кажется таким несвойственным ему — обычно собранному, уверенному. Как трещина в броне, и мне хочется заглянуть в неё — понять, что скрывается под ней, чтобы я могла помочь.

— Я должен был быть с ними той ночью. Но не был. Я…

Тяжёлая пауза. Его пальцы сжимаются, и я замечаю блеск обручального кольца — впервые за всё время наблюдений. Я никогда раньше не видела, чтобы он его носил, и уверена, что смотрела.

— Мне очень стыдно, — заключает он.

В этот момент раздаётся сигнал таймера.

Больше всего на свете хочется выключить его, попросить продолжать. Но настоящий терапевт так не поступит.

Это извращенная часть меня хочет так поступать, но я не могу позволить себе опуститься до такого уровня. Я должна сохранять профессиональный облик, несмотря ни на что. В конце концов, он мой пациент.

— Думаю, мы оставим чувство вины до следующего сеанса— улыбается Глеб.

И эта улыбка кажется искренней.

Хотя…

М ожет быть, он всё это время меня обманывал .

Слишком много «возможно».

Возможно, он действительно несчастен.

Возможно, ему совсем нелегко.

Возможно, ему и правда нужна профессиональная помощь.

Возможно, у нас куда больше общего, чем я могла предположить.

Возможно, он знает, кто я.

А может… и нет .

— Да, это прекрасное решение, Глеб. Я очень рада, что Вы решили обратиться за помощью. Было приятно познакомиться.

Я встаю и провожаю его к двери. Мне хочется сказать ему, чтобы он немедленно записался на следующий сеанс — чем раньше, тем лучше.

Но я сдерживаюсь.

— Послушайте… — он задерживается в дверном проёме, оборачивается и пристально смотрит на меня, слегка нахмурившись. — Мы… раньше не встречались?

Я отвечаю слишком быстро. Слишком .

— Нет, вряд ли.

Сердце бешено колотится. И всё же… странное удовольствие пробегает по коже: что-то обо мне засело у него в памяти.

Глеб пожимает плечами и переступает порог.

— Что-то в Вас кажется знакомым. Наверняка потом вспомню.

Когда он уходит, я прижимаюсь лбом к двери.

Боже, надеюсь, что нет.

Глава 15

Сейчас

Моя нога нервно подрагивает в такт тиканью часов.

Эта привычка появилась ещё в мединституте — так моё тело реагировало на экзаменационный стресс. Но я не позволяла себе этого годами.

Ирония? На похоронах мужа — человека, которого считала любовью всей жизни — моя нога оставалась неподвижной. Не дрогнула ни разу во время допросов в полиции. Не замерла даже когда я обнаружила пропажу очередного рецептурного бланка из своего стола.

А сейчас, в ожидании второго сеанса с… особым пациентом, моя коленка будто сошла с ума. Что это говорит обо мне как о враче? Как о вдове?

Ещё не поздно отменить приём.

Я должна была сделать это неделю назад. Чертовски часто об этом думала. Даже написала Софе письмо с просьбой передать Глеба другому специалисту.

Но так и не нажала «Отправить».

Разве не мой долг — помочь ему пережить потерю? Он нуждается во мне.

Это непрофессионально.

Наверняка меня лишат лицензии.

Точнее, точно лишат.

Если узнают…

Дверь в приёмной скрипит. Нога мгновенно замирает.

Голос Глеба громкий и бархатистый, доносится из коридора. И всё, что копилось во мне неделю — тревога, страх, сомнения — внезапно переплавилось в нечто иное.

Оживление.

Эти чувства так похожи: кровь стучит в висках, ладони потеют, кожа будто содрогается от каждого звука.

Но я чувствую себя живой .

Чертовски.

Живой.

Как будто падаю с высоты, раскинув руки навстречу ветру, и не знаю — раскроется ли парашют.

Может, я разобьюсь о землю на скорости в двести километров в час, словно жалкая мошка.

Но сейчас, сидя на краю самолета, свесив ноги в пустоту и готовясь к свободному падению, я ловлю себя на мысли — мне не терпится шагнуть вниз.

Тук-тук.

Софа приоткрывает дверь:

— Твоя двенадцатичасовая запись пришла. Я сбегаю в кафе за кофе — тебе что-нибудь принести?

— Нет, спасибо.

Кто может думать о еде, стоя на краю пропасти?

Она заходит в кабинет, прикрывает дверь и шепчет, игриво приподнимая брови:

— Твой новый пациент чертовски сексуален. Не мой типаж, но в нём есть что-то…

О да, в нем определенно есть «что-то».

Прочищаю горло.

— Пригласи его, пожалуйста, когда выйдешь.

— Конечно.

Через мгновение в дверях появляется Глеб. Его улыбка обезоруживает:

— Говорят, ты готова принять меня?

Моё сердце бешено колотится с той самой первой встречи. Но сейчас оно будто вырывается из грудной клетки. Мне страшно.

Нужно отменить сеанс. Сослаться на болезнь.

Возможно, даже объяснений не потребуется — меня действительно тошнит от напряжения.

Но я беру себя в руки. Потому что Глебу нужна моя помощь.

А часть меня… нуждается в нём. В исцелении его ран.

Собираю всю свою профессиональную выдержку в безупречную улыбку и жестом приглашаю его в кабинет:

— Да, я готова. Прошу, присаживайтесь, Глеб.

В ответ он ухмыляется — криво, нагловато. И это пробуждает во мне что-то…

Что-то глубоко женственное, дремавшее долгие годы.

Что-то совершенно непрофессиональное.

— Я думаю, мы уже можем перейти на «ты», — он наклоняет голову, и в его взгляде мелькает что-то неуловимое — то ли насмешка, то ли искреннее недоумение.

Он флиртует? Или мне это кажется?

Вопрос повисает в воздухе, но у меня нет времени его обдумывать. Я киваю, стараясь сохранить профессиональное выражение лица.

— Конечно, Глеб. Дай мне просто взять блокнот.

На этот раз я осознанно беру новый блокнот, а не тот злополучный дневник сталкера, который по ошибке схватила на прошлой сессии. Устраиваюсь в кресле напротив, поправляю складки юбки — сегодня я выбрала облегающий серый карандаш и блузку с небольшим декольте.

Его взгляд скользит вниз. Я замечаю, как кадык резко дёргается, когда он сглатывает. Затем наши глаза встречаются — на этот раз его взгляд прямой, открытый, даже вызывающий.

— Итак… ты скучала по мне?

Он явно флиртует. Если бы он только знал…

— Как прошла твоя неделя? — перевожу разговор.

Глеб делает глубокий вдох, его грудная клетка заметно расширяется под тёмно-синей рубашкой.

— Неплохо. Проверял студенческие работы — это не давало скучать. Кстати, ты не в курсе, когда слово « так » превратилось в « такс » с этой дурацкой «с» на конце? Каждый второй студент начинает фразу с « И такс… .» — он нарочито растягивает последний звук.

Я не могу сдержать улыбку — искреннюю, не притворную. Это помогает немного расслабиться. Плохая грамматика и меня раздражает.