Хладнокровный. Спокойный. Уверенный.

Я прочищаю горло, бесцельно перекладываю бумаги на столе, пока мысли несутся в панике. Мой телефон лежит на краю — я тянусь убрать его в ящик, и тут меня осеняет.

Я могла бы инсценировать срочный звонок.

Притвориться, что получила сообщение.

Извиниться, пообещать перенести сеанс.

Попросить Софу направить его к другому терапевту. Желательно на другом конце города.

И тогда эта проблема исчезнет. Я смогу снова сосредоточиться на практике, а не слежке за ним .

— Вам нужно время? — Глеб смущённо улыбается. — Я могу выйти.

— Нет-нет… конечно нет.

Соберись, Марина.

Мне удаётся заставить себя сделать несколько шагов и опуститься в кресло напротив. Уставившись в блокнот, я глубоко вдыхаю и жестом указываю на диван:

— Добро пожаловать, господин Соловьёв. Пожалуйста, располагайтесь удобнее.

Он устраивается поудобнее:

— Пожалуйста, зовите меня Глеб.

— Конечно. Глеб. — Я поднимаю взгляд, задерживая дыхание.— Как Вы себя чувствуете сегодня?

Но дело не только в нервах. Мне правда важно знать, как у него дела. Смог ли он снова жить?

Судя по тому, что я видела — да. Он смеётся, встречается с женщинами, ведёт себя как обычный человек. Но внутри он не может чувствовать себя нормально. Не после того, чему я допустила случиться с его семьёй.

Возможно, это идеальный шанс.

Узнать правду…

— Всё в порядке, — говорит он. — Просто… думаю, мне нужна помощь.

Я обрабатываю информацию, подбирая слова для следующего вопроса:

— Могу я спросить, как Вы нашли меня? — Поправляюсь. — То есть как узнали о моей практике? Меня кто-то порекомендовал?

— Да, мне порекомендовали.

— Замечательно. — Я выдавливаю улыбку. — Кто именно? Я люблю благодарить тех, кто направляет ко мне пациентов.

— Это был Юнифарм.

Щурюсь.

— Юнифарм?

— Производитель Мелаксена. — Его губы растягиваются в игривой улыбке. — Простите, это шутка. Я увидел рекламу Вашей практики для людей, у которых проблемы со сном, на веб-сайте Юнифарма, когда искал, как долго должен длиться снотворный эффект Мелаксена. Подумал, «по рекомендации» звучит солиднее.

— А… Понятно, — сглатываю. — Что ж, я рада, что Вы здесь. Сначала несколько базовых вопросов, а потом перейдём к сути. Вас это устраивает?

Он кивает, и я провожу стандартный опрос нового пациента — уточняю его лечащего врача, демографические данные, семейную психиатрическую историю, принимаемые препараты. Никаких тревожных сигналов. Вообще никакой истории, кроме очевидной — того, что ты сделал с ним. Что мы сделали с ним.

Глеб говорит легко, расслабленно развалившись на диване, оживлённо жестикулируя. Он поддерживает отличный зрительный контакт, и я ловлю себя на том, что начинаю расслабляться, замечая, что вблизи он ещё более привлекателен. Мягкая щетина покрывает его угловатую челюсть — видно, что он не брился пару дней. Когда он говорит, всё его тело оживает, а улыбка освещает всё лицо, а не только его полные губы. Его эмоции читаются в больших карих глазах, словно он ничего не скрывает, и в этом есть что-то освобождающее.

Но он не может быть свободен.

Я знаю это лучше, чем кто-либо другой.

— Что привело Вас сюда сегодня? — возвращаюсь я к сути, готовясь делать подробные заметки.

Только когда я опускаю взгляд и вывожу его имя вверху страницы — Глеб Соловьёв — я осознаю, что взяла не стандартный блокнот для пациентов.

Я взяла свой личный дневник.

Тот самый, где уже есть страницы наблюдений за ним .

Всё мнимое спокойствие испаряется, рука начинает дрожать. Я сжимаю блокнот изо всех сил, пытаясь остановить дрожь.

— У меня проблемы со сном. Перепробовал всё — безрецептурные средства, даже выписал «Золпидем». Он действительно помогает заснуть. Но я принимаю его уже довольно долго, — он делает паузу. — Не хочу зависеть от таблеток вечно. Предпочитаю разобраться с корнем проблемы.

Внутри всё сжимается. От ужаса. От предвкушения.

Я знала , что он не мог просто пережить то, что случилось.

Возможно, в этом причина, почему наши пути снова пересеклись.

Я должна помочь ему. Помочь двигаться дальше, преодолеть горе.

Горе, причиной которого стала я.

Что-то беспокоит меня.

Я сглатываю. Но как это произошло? В городе миллионы людей — как мы оказались в одной кофейне в тот день? А теперь он сидит напротив в моём кабинете?

Неужели он правда не знает, кто я?

Моргаю, возвращаясь в реальность, и понимаю, что Глеб слишком долго ждёт моего ответа. Но что он вообще только что сказал? Что-то о сне. Лекарствах. Ах да — о корне проблемы !

Прочищаю горло:

— И в чём, по-вашему, корень проблемы?

Его грудь поднимается на глубоком вдохе.

— Простите, мне трудно об этом говорить.

Его взгляд блуждает по кабинету, цепляясь за книжные полки с психиатрической литературой и парой подарочных альбомов из приёмной. И тут я замечаю то, что забыла убрать.

Нашу свадебную фотографию.

Ты и я, под руку, в белом платье и чёрном смокинге, смеёмся, будто в мире нет забот. Тогда их и правда не было. Раньше рамка стояла на столе, повёрнутая от пациентов. Но сегодня, собирая вещи, я переставила её — отложила, чтобы обернуть, чтобы стекло не разбилось.

И теперь она на виду.

Смотрит прямо на моего пациента.

Глеб, мог не узнать меня, но тебя — точно. Если не по хоккейным матчам, то по фотографиям из газет и соцсетей после твоего «несчастного случая». Чёрт .

— Моя жена и ребёнок погибли в прошлом году. — Глеб опускает глаза на свои руки. — Их сбил пьяный водитель. Под каким-то… — он машет рукой, — чёртовым наркотиком. Простите за язык, просто…

Тяжёлый вздох.

Я сижу, будто под током. Нужно убрать эту фотографию. Сейчас же. Но этот момент слишком важен — Глеб Соловьёв, раскрывающий душу.

Обычно я молчу — тишина подталкивает говорить. Но сегодня не могу.

— Мне искренне жаль, — беру паузу. — Расскажите подробнее. Проблемы со сном начались после их смерти? — встаю. — Извините, мне нужно взять другую ручку.

Подхожу к полке. Раньше я обожала этот снимок. Теперь твоя улыбка кажется мне гримасой — зная, что ты совершил. Что я позволила тебе совершить.

Тянусь к подставке с ручками. И одновременно — к фотографии. Кровь стучит в висках.

Успею ли убрать её, прежде чем он заметит?

Громкий хлопок разносится по кабинету, когда рамка падает лицом вниз на деревянную полку.

Глеб мгновенно вскакивает.

— Всё в порядке? Помочь?

Он делает шаг ко мне — к той самой фотографии, которую я только что «случайно» смахнула.

Я отмахиваюсь:

— Всё хорошо, спасибо. Мне очень жаль, что я прервала. Расскажите о своей семье.

Он нерешительно опускается на диван, будто борясь между вежливостью и моей просьбой.

Мне нравится эта его черта.

Устраиваюсь в кресле, изображая тёплую улыбку:

— Пожалуйста, продолжайте.

После паузы он снова погружается в рассказ. Глеб сразу берёт быка за рога — говорит о вещах, которые я уже знаю. Как его жену и ребёнка сбили насмерть.

Но он делится и неизвестными мне деталями:

— Дочь была слабослышащей, носила аппараты. Жена — из состоятельной семьи…

Я слушаю, заворожённая, но когда речь заходит о похоронах, ловлю себя на мысли — упомянет ли он место их погребения?

Нет.

И спросить невозможно.

Я исписываю страницу заметками, зная, что буду перечитывать их сегодня сто раз. Стараюсь запомнить каждую его эмоцию, каждое изменение в тёплых глазах.

И вдруг жалею, что не записываю сеансы.

Одновременно понимаю — моё поведение далеко от профессионального. Принять его как пациента (а я это уже сделала) — морально неправильно.

И ещё один повод, из-за которого у меня могут возникнуть проблемы с медкомиссией. Но будто сама Вселенная хочет, чтобы я исправила ошибки.