Но я перебил её тоже со смехом: «Утренним? Согласен, но. если до утра мы время проведём вместе! А?»

– Ну а почему бы и нет? – засмеялась она. – Я ведь уже месяца два как совсем свободная: с мужем разошлась. Этот Ваш приятель, Кристоф у него в журнале работает. Ну так вот. – она секунду помолчала, и решительным тоном добавила, – выпиваю я. лишнее. Да и дети оба взрослые, остались у мужа. А я вот тут за углом, на Курселе снимаю пока «шамбр де бон». У отца вообще-то в доме на юге места много, моя комната тоже там есть. Она запахнула свой широкий «кап». Что ж, пошли!

Мы поднялись на лифте до восьмого этажа, а затем перейдя на чёрную лестницу ещё на один этаж пешком. В длинный коридор выходило более десятка дверей. Я впервые видел такой «этаж для прислуги». Мы вошли в маленькую комнатку, где помещалась широкая кровать и какой-то ломберный раскладной столик. С одним стулом. Я тут же сдёрнул с неё кап. «Не торопись, у нас вся ночь есть ещё. А ты, скажи, не против, если я сначала выпью? Хочешь тоже?». Я не отказался и бутылка «бордо» опустела минут за 15. Она пила и одновременно раздевалась. И я увидел, что не ошибся. Была она невероятно соблазнительная: «вырезная». Полная, но не толстая и. вся бронзовая от загара.

Заснуть, короче говоря, нам удалось только утром часов в пять. И ясно стало, что успеваем мы кой-как лишь на десятичасовой поезд. В вагоне я вёл себя поначалу как дикарь: впервые видел такое роскошное двухместное купе. После того, как проводник проверил билеты, Тина заперла дверь и весело глянула на меня. Мы мгновенно разделись и до самой Ниццы одеваться не хотелось (да и некогда было). Я вспомнил Ольгу Сергеевну, (директоршу детского сада): они были схожи и фигурами и темпераментом.

На такси мы приехали с вокзала в какой-то крохотный городок минутах в 15 от Ниццы. Оказывается, Тина уже успела позвонить своему отцу и предупредить его о нашем приезде. Старый художник встретил нас в дверях. «А ведь Вы похожи на Павла. – пробормотал он. Однако, вместе с тем что-то и еврейское я в лице у Вас замечаю. А?… Ах, мама Ваша? – Да, – ответил я и вкратце рассказал то, о чём старик не мог знать, поскольку эмигрировал он году в 24-ом… Во время обеда он всё расспрашивал о моём отце, и видно было, что разговор переносит его в те двадцатые годы, которые для меня существовали только по рассказам и книгам.

– Вижу – Тинтин Вас уже прибрала к рукам? – ехидно сказал старик – ну ладно, идите-ка на пляж. Сейчас там пусто. Ещё пару недель, как не будет никого.

Тина очень удивилась, что я плавать не умею. И заставила меня ждать на этом пустом пляже с полчаса, пока она приплыла. Расстелила огромное полотенце морского цвета. Но тут лучше всего расскажут о ней стихи, написанные в те же дни, и слегка переделанные несколькими годами позднее.

Женский портрет

(Обнажённая в золотистых тонах)

Где в море душу вливая,

Опять дрожит река,

Осоку раздвигая –

Оливковая рука.

Валькирия тяжёлая,

Звенит глухою медью,

Отряхивая волосы,

Над виноградом мидий.

Июнь – белее белого –

Он даже ночью белей

Цветков жасмина, сделанных

Из платьиц мелких фей.

На фоне ветра белого,

Чуть влажная и медная,

Она идёт так медленно

По краю летних дней.

Звенят по меди искорки

Опавших лепестков –

Фарфоровые осколки

От статуй старых богов.

Давным-давно покинуты

Античные они,

И в воду опрокинуты

Обычные огни.

С холмов седого ветра дым

Над яркостью осок

И сквозь зелёный свет воды –

Коричневый песок.

Валькирия тяжёлая

Звенит глухою медью

И отжимает волосы

Над виноградом мидий,

И волосы – как водоросли,

И тёмен медный цвет.

По камушкам.

Над водами.

Вдоль края летних лет.

Я прогостил у С. три дня и должен был возвращаться в Париж – подходил день моей радиопередачи. А Тина осталась ещё у отца. После этого эскапада мы время от времени с Тиной встречались, но к зиме встречи становились всё реже, и как-то сами собой «ушли в песок». Хотя к старому Мастеру я ещё раз года через два заезжал, когда ездил навещать в Йере старушку Одоевцеву.

* * *

В начале 1974 года в Питере шла свинская возня вокруг Ефима Григорьевича Эткинда. Его книги изымали из библиотек, его в один день уволили из института, лишили звания профессора и даже – чего и в СССР ещё не бывало, – докторской степени! Ему вменяли в вину разное, но все же самое дикое: «методологические ошибки 1949 года». В общем, власти перед всем миром расписались в том, что они и ныне стоят на тех же самых мракобесных позициях, что и четверть века назад, и являются без какого-либо преувеличения наследниками сталинской опричнины! Обо всём этом – о том, как его вынудили уехать – Е. Эткинд позднее написал книгу «Записки незаговорщика».

Когда я в очередной раз уже осенью позвонил ему в Питер, Е. Г. сказал мне, что, вероятно, мы скоро увидимся. А через пару недель после этого моего звонка Никита Струве сообщил мне, каким поездом Эткинд с семьёй прибывает из Вены в Париж.

На вокзал приехал Струве, я и двое профессоров-славистов из «Нантера» (университет «Париж-10», где Эткинда, естественно, уже ждала профессорская должность). С вокзала мы все поехали на временную квартиру, принадлежавшую одному из друзей Никиты, который уехал в это время на полгода читать лекции в Америку. Хотя квартира была невелика, и Ефим Григорьевич с Екатериной Фёдоровной, двумя взрослыми дочерьми и маленькой внучкой там едва разместились, но зато она находилась на первом этаже и огромное окно-дверь гостиной выходило в небольшой замкнутый палисадник на «Марсово Поле» метрах в двухстах от Эйфелевой башни.

Часа через полтора, когда Струве и другие профессора уехали, мы вышли, вдвоём с Е. Г., побродить по дорожкам. Он сказал, что самое непривычное ему не то, что вот он, прочно «невыездной», разгуливает около Эйфелевой башни, а то, что зима уже на носу (это по его питерским представлениям: ведь был всего лишь конец октября!), а трава всё ещё ярко зелёная. Про башню все пишут, а вот про траву эту никто и не рассказывает.

Е. Г. Эткинд с обложки его последней книги «Барселонская проза».

Потом разговор перешёл на нашего общего друга и моего учителя – Павла Григорьевича Антокольского. Ефим Григорьевич вспомнил, как на спуске к Неве в сотне шагов от «Большого дома» Антокольский как-то «прорычал» ему стихотворение, которое, как я думал, мало кто знает: «Мы все лауреаты премий»: