У входа в редакцию: В. Максимов, А. Галич и В. Делоне.

Теперь – о Максимове. Он был человеком неожиданным и даже тяжёлым. Подозрительность, которую он, видимо, унаследовал от блатного мира, не давала ему покоя, и он про каждого нового человека задавал себе, а иногда и кому-нибудь из близких людей, всегда один и тот же вопрос: «предаст или не предаст». При этом он был добр и помогал многим людям, оставшимся в России, в частности, регулярно переправлял деньги своему старому другу Юрию Левитанскому, хорошему поэту и житейски неприспособленному для борьбы за место под солнцем человеку. Помогал он и своим родным. Максимов происходил из семьи рабочих-железнодорожников, и его родственники продолжали жить в провинции и работать на железной дороге, так что можно легко представить себе, каково им пришлось в начале девяностых годов.

Максимов уделял непомерное внимание одежде, а поскольку вкусы у него остались вполне советские, стандартные, то дорогой (обычно светлосерый) костюм с модным галстуком был для него главным показателем социальной значимости человека. Пожалуй, манеру одеваться, как попало, он терпел только у меня, довольно быстро примирившись с моим упрямым нежеланием обращать на это внимание. Да ещё на Наташу Горбаневскую, с её хипповатой манерой, тоже махнул рукой: а вот от прочих женщин, отчего-то требовал (молча и в пределах своего вкуса) какой-то «элегантности» в одежде.

Была у него одна беда: нечастые, раз в три-четыре месяца, но очень тяжёлые запои. Случайно на каком-нибудь приёме чуток выпив, он уже не мог остановиться. По сути дела, это был пивной алкоголизм в самом классическом виде: от пяти до восьми дней он пил только пиво и воду, ничего не ел. В такие дни он иногда мне звонил, просил приехать. Я приезжал, и Володе этого было довольно: я читал или работал, он пил, спал, снова пил, только просил посидеть с ним подольше – будто боялся оставаться сам с собой. Если же дома была его жена, Таня, он и вовсе успокаивался, но пива требовал примерно раз в полчаса.

Он старался быть справедливым во всём, но удавалось ему это, в основном, в мелочах. При этом он любил повторять, что если Бог был бы справедлив, он бы всех нас в порошок стёр.

Когда в 1976 году из редколлегии «Континента» ушли Синявские, Максимов очень злился: «левые и есть левые, что тут поделаешь!». Сначала он только бросал в их адрес упреки, что они «сознательно, или нет, неважно, но полезны советским властям, что раскол в эмиграции выгоден только левым.». Ну а потом по логике развития ссоры начал верить, что Синявские – агенты влияния. Написал довольно хамскую, несправедливую, с передёргиваниями, раздражённую, книгу, «посвященную», в основном, европейским левым – «Сагу о носорогах».

Но когда в «перестройку» из архивов КГБ выплыл документ, посвященный разработке гэбэшного задания по дискредитации Синявского в глазах эмиграции, Максимов на следующее же утро позвонил Синявским и пришёл к ним в дом с извинениями, закончив тем самым пятнадцатилетнюю вражду.

Обложка «Континента» № 23, 1980 На фотографиях: В. Бетаки, В. Барка, В. Чалидзе, К. Сапгир и Г. Андреев.

Иногда бывал Володя даже человеком «церковным». Но религиозность его была какая-то интеллигентская, с философствованьем, и потому мои весёлые кощунства его не шокировали. У него была отличная память, и начитан он был невероятно, при этом очень бессистемно, с огромными неожиданными пробелами.

У него было одно очень мне близкое и нечасто встречающееся свойство: всякий раз он начинал писать с чистого листа, перешагнув через всё, что написано в прошлом… Уменье и писать и жить, не таща на себе груз прошедших лет. Изредка он писал и стихи, но очень стеснялся и показывал их, вроде бы, мне одному, зная, что ни льстить, ни ругаться попусту я уж точно не стану.

На отдел поэзии в «Континенте», претендовал и я и Наталья Горбаневская. Володя решил, что составлять подборки стихов мы с ней будем через номер. Скоро, конечно, всё смешалось, четкая очередность нарушилась, и все двадцать лет мы с Наташей переругивались, поскольку подход у нас совершенно не совпадал. Горбаневская отчего-то старалась публиковать побольше «крайних модернистов» или «абсурдистов», при том, что сама не относилась ни к тем, ни к другим. Впрочем, и поэтам со склонностью к абсурду Наташа иногда, без всяких оснований, тоже ставила палки в колёса. Старый поэт, обереутствовавший Игорь Чиннов, писал мне как-то из Майами:

«.Ке фер-то, фер-то ке?» – спрашивал генерал в рассказе Тэффи. Так вот, кстати, о «Континенте»: охотно бы послал стихи, да боюсь. Наташа Горбаневская не числит меня среди своих фаворитов. Не хотелось бы ткнуться в захлопнутую дверь. Что скажете?…».

Что я мог сказать старику? В утешение ему напечатал в следующем номере свою рецензию на его очередную книгу стихов. Я и поныне считаю, что Наташа охотно печатала только тех поэтов, которые работали в совершенно несвойственной ей манере, хотя бы просто в силу разности поэтического подхода. И глядя на это, я вспоминал Твардовского, который на вопрос, почему в «Новом мире» печатаются плохие стихи, ответил, что так и должно быть у редактора-поэта: если он, Твардовский, к примеру, торгует селёдкой, сосед пусть лучше хоть кружевами торгует, но не селёдкой же!

Самым любимым делом Наташи были корректуры. Тут она разгуливалась, как могла. Она словно бы питалась корректированием. Кто-то во Франкфурте нарисовал карикатуру: Наташа на четвереньках, хвостатая и с корректурой в зубах, вроде собаки с костью, урча, убегает за угол дома… Ещё одна забавная деталь. Наталья очень просила нас всех в редакции, не материться в её присутствии: «Я всё буквально тут же вижу», сказала она как-то почти серьёзно. На это Максимов заметил, что чью-то, даже незнакомую маму представить себе в непристойном виде, это ещё куда ни шло, а вот если произносят. моржовый, то что тогда Наташа видит??? Была тогда, как я помню, у неё какая-то субъективная несправедливость… Но при всем при этом поэт она настоящий и ни на кого не похожий! И это главное ^[125].

* * *

В 1975 году отмечали юбилей Ростроповича. В связи с этим я взял по телефону интервью для «Континента» у знаменитых музыкантов Стерна (США) и Фон-Караяна (Германия), а вот к великому пианисту Артуру Рубинштейну я за тем же интервью просто сходил пешком, он жил, как оказалось, в пяти минутах от нашей редакции. Никогда бы не подумал я, что с огромной авеню Фош, идущей от площади Этуаль к Булонскому лесу можно, пройдя какой-то переулок, вдруг попасть на маленькую площадь, вполне сельскую, всю в платанах и акациях. На неё палисадниками выходили 4 одноэтажных домика, а уж за ними виднелись густые сады, и только за садами – задние стены восьмиэтажных домов на каких-то авеню.

На следующий день после пышного празднования в квартире у Росторповича, он пригласил всех нас на торжественный концерт. В антракте я вместе с французским журналистом Кшиштофом Глоговским вышел в фойе. И тут Кшиштоф представил меня яркой и крупной даме лет на десять постарше меня, которую он называл Тина. Она была в тяжёлом и длинном сером «капе», (накидке-крылатке) и я отметил про себя, что цвет этого капа точно повторяет цвет её глаз. Глоговский извинился, и убежал. А она задумчиво смотрела сначала в пространство, потом на меня:

– Так Вы – Бетаки? Ваш отец художник? Да?

– Был. Он погиб в блокаду в 1942 году. А что?

– Да просто я помню хорошо от моего отца эту фамилию – они в юности вместе работали в РОСТА. Ах, да. Я – Тина С., если вам это что-то говорит.»

Мы разболтались, и в зал на второе отделение, понятно, не пошли. А Тина среди других разговоров предложила мне утром поехать к ее отцу.

– Да, у меня вон внизу, за углом в церковном дворике машина – начал я, но она смело перебила: «Ну, уж нет, в Ниццу на машине? Поедем утренним экспрессом.» И, заметив моё смущение, добавила: «Да вы не стесняйтесь, для меня это не деньги, смотрите на вещи проще. А сейчас.»