— Правда? Пистон? — Я засмеялся.
— Гарантированно!
— И кто же это такие смелые?
— Дарья Дмитриевна и Аврора Валентиновна. Это если к ним ещё Ксения Антоновна не присоединиться. Меня же поедом съедят. Как это так, цельный граф с кучей родословных предков себе носик поцарапал аристократический. — Мы все трое засмеялись. — Так что, друзья мои, — продолжил Стив, — есть повод накатить по пять капель, это то, что нам всем сейчас доктор прописал!
Да, коньяк — это самое то. В груди и в животе сразу потеплело. Стив придвинул нам раскрытые консервы. Тушёнка была разогрета прямо в банке на костре. На расстеленный кусок тряпки он разложил порезанный свежий огурец, три помидора, несколько яиц, сваренных вкрутую. Тут же на костре разогревалось мясо цыплёнка в собственном соку. От всего этого, вперемежку с дымом шёл одуряющий вкусный запах. Я понял, что не смотря ни на что, очень сильно проголодался. Мы ели с аппетитом. Глеб периодически подливал нам коньяк, шутили и я уже не обращал внимания на дождь. Тем более, он стал стихать. Ночь пришла как-то быстро, даже стремительно. Вокруг нас была тьма, хоть глаза выколи.
— В тайге ночь наступает всегда быстро. — Пояснил Стив. — Переходного периода в виде вечера практически нет. Он очень мал.
— Стив, а наш костёр не увидят в темноте? — спросил его.
— Не должны. Во-первых, он видишь, горит у нас в ложбинке. Во-вторых, по ночи никто в тайге не ходит, да ещё в дождь. Ноги переломать запросто можно.
Наконец мы наелись, коньяк был выпит, о чём нам сообщил Стив. Я расслабился. Хотелось дико спать.
— Глеб, давай спи. — Сказал Стас.
— А дежурить?
— Не надо. Я подежурю за всех, как самый здоровый. А вы отдыхайте.
Услышав это, я закрыл глаза и сразу провалился в сон… Мне снилась Аврора. Она мило улыбалась и держала на руках совсем маленького ребёнка, грудничка. Глядела на меня и целовала малыша. Вот к ней подошла Ксения. Тоже стала гладить ребёнка. Потом она забрала у Авроры дитя. Вдруг картинка сменилась, я лечу в вертолёте. Стив смотрит в иллюминатор. Потом поворачивается ко мне:
— Глеб, сейчас тебя убивать будут.
Удары пуль по корпусу вертолёта. Дым, машина начала резко снижаться. Я приготовился к удару… Опять резко сменилась картинка… Я за рулём своей машины. Спешу к своей жене на свидание. Очень спешу, так как соскучился по ней. В салоне играет музыка. Неожиданно музыка замолкает, и кто-то говорит голосом моего дяди Петра Николаевича; «Сейчас тебя, щенок, будут убивать. И на этот раз убьют…» Вижу как со второстепенной дороги на трассу выскакивает Камаз и врезается в бок моей машины, сминая метал в гармошку и разрывая его, словно бумагу… «Тихо. Глебушка, тихо. — Слышу ласковый женский голос. Сразу же узнаю его. Это Аврора. Но, почему-то вижу маму. Она говорит голосом моей жены и гладит меня по голове. — Ничего не бойся. Мама с тобой. Ты просто испугался темноты. Закрывай глазки. Мама тебе расскажет сказку и колыбельную споёт». — И я осознаю, что я ребёнок. Совсем ещё маленький. Мне четыре или пять лет. У меня горел в комнате ночник, и он потух. Перегорела лампочка и я остался в темноте. Я тогда сильно испугался. Мне казалось, что что-то страшное начало вылезать из-под моей кровати. В памяти всплыл давно забытый страх, настоящий ужас. Я хотел кричать, но не мог издать и звука, только открывал рот. Меня начала бить крупная дрожь и я не мог сдвинуться с места. И что-то страшное и тёмное, темнее ночной тьмы поднимается рядом с кроватью. Грудь мою стиснуло. Я даже дышать уже не мог, задыхался. Мама зашла случайно и по моим хрипам поняла, что что-то случилось. После той ночи, страх темноты не проходил долго. В моей комнате после этого, отец запретил выключать свет полностью. Там всегда горел ночник. И горничная должна была находиться рядом. Она сменяла мою маму, которая была со мной, пока я не засыпал. Она рассказывала мне сказки, добрые и хорошие, со счастливым концом. Пела колыбельные. И вот сейчас она вновь её пела, как в далёком детстве:
Ложкой снег мешая, ночь идет большая.
Что же ты, глупышка, не спишь?
Спят твои соседи белые медведи,
Спи скорей и ты, мой малыш.
Мы плывем на льдине, как на бригантине
По седым, суровым морям.
И всю ночь соседи, звездные медведи
Светят дальним кораблям.
Она пела разные колыбельные. Их было у неё много. Картинка опять сменилась. Теперь мама пела колыбельную своим голосом и не мне, а Ксюше. Я заглядываю через щель приоткрытой двери. Ксюха лежала в своей пижаме и со своим большим плюшевым мишкой. Мама гладила её по руке:
Ночь укрылась черным пледом,
Согреваясь в свете звезд,
И сплетает быль и небыль
Из страны волшебных грез.
Ночь показывает сказки
И легенды старины:
Непослушным — в серых красках,
Милым — розовые сны.
Закрывай принцесса глазки,
Баю баю, ангел мой.
Верь, когда-нибудь из сказки
Принц придет и за тобой.
Золоченая карета
Повезет тебя к мечте —
К встрече с утренним рассветом,
К ясной утренней звезде.
Я стоял тихо и слушал. Мне всегда нравилось, как она пела. Мы все дети привыкли к маминым колыбельным. Под её голосом уходили все страхи, все печали. И ты уплывал на серебряном кораблике в мир счастливых прекрасных детских снов. Когда стал старше, такие сны, навеваемые мамиными колыбельными мне уже больше не снились. И сейчас я вновь слышу её голос…
Утром проснулся от того, что вкусно пахло. На поваленном когда-то сильным ветром стволе дерева, покрывшегося уже мхом, сидел Стив. Пил из кружки парящий напиток, понял, что это чай. Чай он заедал куском хлеба, на котором была тушёнка и довольно жмурился. Увидев, что я смотрю на него и даже сглотнул слюну, он закатил глаза.
— Мммм вкуссс, специфический. — Это выражение мне показалось знакомым. Где я слышал эту фразу??? Наконец дошло. Это же Райкин в одной из своих юмористических постановок, где он рассуждал о дефиците и как при дефиците жить хорошо, для некоторых людей, ибо чувствовали они себя уважаемыми людьми. Я засмеялся. Встал. Тело затекло. Дождя не было. Вот только вся одежда была мокрой! Ну и наплевать.
— С добрым утром, Стас! — поприветствовал Стива. Так же поприветствовал и Виктора. Он тоже уже проснулся. Стас налил ему чай в кружку. Я подошёл к пушистой ели, росшей рядом с нами. Запрокинул лицо вверх и дёрнул ветку чуть выше моего лица. На меня хлынул поток воды. Протёр лицо. Хорошо умылся. Вернулся к мужикам. Стив уже налил мне в кружку чая из термоса. Это мы разливали остатки, так как вчера чай тоже пили. Но всем хватило. Стив протянул мне ломоть хлеба с тушёнкой.
— Как себя чувствуешь, Глеб?
— Нормально. Бок побаливает, но уже не так, как вчера. Терпимо. Я уже и не обращаю внимания.
— А голова?
Я прислушался. Вроде тоже в порядке.
— Тоже терпимо. По крайней мере, голова уже не чугунная.
— Это обнадёживает.
Я сел на свой рюкзак, взял кружку с чаем и хлеб с тушёнкой.
— Стив, надеюсь у меня глаза сейчас ни как у суслика из Гондураса⁈
Стив внимательно смотрел мне в глаза. Потом с самым серьёзным видом кивнул:
— Да, Глеб, глаза точно более-менее. Гондураса больше не вижу. Но суслик ещё есть.
Я как раз откусил кусок бутерброда и пытался проглотить его. Поперхнулся и закашлял. Стив постучал меня по спине. Прокашлявшись, спросил:
— Но суслик адекватный? Русский?
— Насчёт русского не знаю, но уже к нам ближе. Из Мозамбика.
— Ни хрена себе ближе! — Мы с Виктором смеялись.
— Конечно ближе. Гондурас в Южной Америке, а Мозамбик — это Африка. Явно ближе!
Когда поели и стали готовится к марш-броску, услышали гул. Когда он стал ближе поняли — это вертолёт. Смотрели вверх. Нас с вертушки видно не было, это гарантированно, а вот мы видели. Винтокрылая машина прошла в стороне от нас.
