Универсальная и вневременная истина, добро, красота, справедливость, таким образом, сводятся к исторически и социально окрашенным политическим взглядам. Они теряют свою универсальность, ибо всё историческое и политическое всегда ведет к разделению. Ведь в реальном обществе всегда есть люди, которые упорно работают — и которые не работают, безупречные семьи — и бессемейные, свой круг — и чужой, привычное нам — и непривычное, богатые и бедные, могущественные и беспомощные. Политизированные умы сводят действительность к этим различиям и на этом основывает свои ценности. Что хорошо и что плохо? Что истинно и что ложно? Что прекрасно и что уродливо? Вопросы, которые с давних пор не имели ответа, теперь получат решение на основе общественно-исторического анализа, который только и способен дать правильный ответ, правда, в зависимости от того, взирают на всё это левым — или же правым глазом. Левый — или правый, один из них ошибается. Но ответ в любом случае будет иметь чисто политическую окраску.
Сфера духа замалчивается. Больше не существует потребности ни в мудрости, ни в искусстве, которое не всегда однозначно, пробуждает сомнения, неуловимо, требует восприимчивости. Есть лишь единственный взгляд на всё, что касается должной морали, искусства, философии, литературы, истины и правильного образа жизни. Обладателем этой мудрости является современный правитель-философ: партийный идеолог, законодатель общественного мнения, левый мыслитель, правый мыслитель.
Время ограниченно. Историческая задача, решение которой предстоит обладателю того, что Единственно Правильно, и к тому же наделенному политической властью: уничтожение зла — противной стороны — и утверждение и охрана Блага для человечества. Право победит и благословенное государство возникнет. Поэтому в Давос-Дорфе иудео-католик и коммунист вызывает на Дуэль своего противника-гуманиста. Политика должна освободить человечество, и кто против нас… Оправдывает ли бесконечное земное счастье — идеальное государство! — принесение человеческих жертв?
Да! — с полной убежденностью отвечают политизированные умы. «Нужно быть реалистами. Без борьбы и жертв ничего не выйдет. Подумайте о том, какова цель!»
«Нет!» — сказал Иван Карамазов. Высшая гармония не стоит слезинки невинного замученного ребенка.
«Нет!» — сказал Альбер Камю. Ему был задан вопрос, почему он, к тому же сам выросший в Алжире, с такой пассивностью относится — в 1957 году — к борьбе за независимость своего «отечества». Камю ответил: «Я стоял и стою за справедливый Алжир, в котором алжирцы и французы жили бы в мире и равенстве. Я неоднократно повторял, что с алжирским народом нужно поступать по справедливости и что там должен быть установлен демократический режим без каких-либо ограничений. Но я замолчал, потому что интеллектуалу уже не следует в это вмешиваться, ибо слишком велика опасность, что его декларации могут лишь усилить террор. Я всегда осуждал террор. Я должен также осудить терроризм, который существует, например, на улицах Алжира и в своей слепой ярости может однажды обрушиться на мою мать или мою семью. Я верю в справедливость, но прежде чем я стану защищать справедливость, я сначала защищу свою мать».
Политизированные умы не видят конкретных людей, которые живут, любят, любимы. Они видят только абстракции: капитализм, коммунизм, глобализацию…
Сократ знал, что «демократический человек», пресыщенный всевозможной свободой, без труда примиряется с диктатурой. Ницше знал это и согласно кивал. Верующий-коммунист в Давос-Дорфе в желании абсолютного подчинения видел знамение времени. Высокоученые интеллектуалы в Мюнхене способны были радоваться времени, которое прикончит демократию вместе с ее свободами.
В той же дискуссии, в которой Камю излагал свои взгляды на справедливость, он высказался также о значении свободы. «Холодная война» в разгаре, и вопрос в том, допустимо ли, чтобы Советский Союз, в котором хотя и нет свободы, но существует равенство для всех, подвергался критике именно со стороны общества, которое само далеко не право. Камю: «Один мой друг, который погиб, сражаясь против нацистской Германии, сказал во время войны: “Мы сражаемся с ложью во имя полуправды”. Он считал себя пессимистом, но если бы он сейчас был жив, он пришел бы к выводу, что мы снова сражаемся с ложью, но теперь уже во имя четверти правды. Той четверти правды, которую мы называем свободой. Но свобода — единственный путь к достойному человеческому обществу. Без свободы можно совершенствовать тяжелую индустрию. Но не справедливость и истину». Камю не нуждался в рассказах о недостатках Запада. Но опыт тоталитаризма научил его, что без прав человека и без закрепленных в конституции и защищаемых ею демократических свобод человеческое достоинство не имеет никаких шансов на существование. Без свободы мыслить, говорить, мыслить иначе, быть иным, иметь иное мнение — без этих свобод все прочие ценности беззащитны. И что бы ни думали о капиталистическом Западе, такая свобода существовала здесь снова. Люди были свободны.
Свобода и истина друг без друга не существуют. Всё более возмущенный Сартром, который, будучи ослеплен своим политическим абсолютизмом, хочет поддерживать ложь, — «дело идет о цели, ты должен быть реалистом», — Камю пишет другу: «Иногда я испытываю ненависть к своему времени. Я не идеалист. И не реальность я ненавижу, сколь отвратительной и жестокой она бы ни оказалась. Но нас пичкают ложью. Россия сегодня — окруженная сторожевыми вышками страна рабов. Я до конца буду бороться против того, что режим концлагерей превозносят как орудие освобождения и школу грядущего счастья. Лишь одна вещь в мире кажется мне более важной, чем справедливость: если не сама правда, то стремление к правде. Нам не нужно надежды, нам нужна только правда».
XII
«Разве не все мы в ответе за отсутствие ценностей? Не Должны были бы именно мы открыто объявить, что мы заблуждались и что моральные ценности действительно существуют?» Эта мысль никогда не покидала Камю. Ни общественные интересы, ни историческая необходимость не могли освободить его от интеллектуального долга служить культуре, быть непредубежденным в своих суждениях и высказывать правду. Так же как Томас Манн и Жюльен Бенда, он пришел к пониманию, что политизация духа также является детищем нигилизма. Человек уже больше не духовное существо, со своими вопросами, на которые не получает ответа. Вопрос о смысле жизни вытеснен целью. Цель — счастье, и дать его может политика. Никаких забот, никаких сомнений, никаких вопросов. Миф или Рассудок, Традиция или Наука, Правые или Левые — то или другое из двух укажет правильный путь. К совершенному обществу и к совершенному человеку. Но аристократия духа изгнана. Пришли совершенные варвары.
XIII
Тот, кто причастен культуре и духовной жизни, не может без замешательства взирать на европейскую историю XX столетия. Сколько их было? Сколько ученых, писателей, поэтов, художников, научных работников без труда отказывались от культуры, чтобы примкнуть к триумфу лжи, диктатуры, насилия? Сколько образованных людей служили своим интеллектом оправданию террора? Лучше не подсчитывать. Списку не будет конца. А сколько подвижников духа не жертвовали своей целостностью и поэтому расставались с жизнью в лагерях уничтожения и лагерях принудительного труда — адских творениях безграничного предательства духа? Этому списку, лишающему нас дара речи, тоже не будет конца.
Посмотрим вокруг. Сколько тех, для кого почитать политическое Единственно Правильное важнее, чем высказывать правду и судить о вещах непредвзято? «А crisis becomes a disaster only when we respond to it with preformed judgement, that is with prejudices» [«Кризис становится бедствием, только если мы подходим к нему с заранее выработанным убеждением, то есть с предубеждением»], — после войны пришла к выводу Ханна Арендт.
