Причина – тоже своего рода предательство: превратившись в гигантское насекомое (не по своей воле – а может, и по своей), Грегор Замза «предает» человеческий облик членов своей семьи.

Курдюков-отец убивает Курдюкова-сына в рассказе Бабеля «Письмо» («Конармия»):

«…Спешу вам описать за папашу, что они порубали брата Федора Тимофеича Курдюкова тому назад с год времени. Наша красная бригада товарища Павличенки наступала на город Ростов, когда в наших рядах произошла измена. А папаша были в тое время у Деникина за командира роты. Которые люди их видали, – то говорили, что они носили на себе медали, как при старом режиме. И по случаю той измены, всех нас побрали в плен и брат Федор Тимофеич попались папаше на глаза. И папаша начали Федю резать, говоря – шкура, красная собака, сукин сын и разно, и резали до темноты, пока брат Федор Тимофеич не кончился...»^[177]

И здесь – предательство: Курдюков-сын, вступив в Красную армию, предает царскую Россию, защитником которой был его отец.

Начальник полиции Хойман, холодный и уверенный в себе деспот, убивает своего сына Вики в романе Фукса «Дело советника криминальной полиции»:

«– Думай о соборе.

Советник криминальной полиции выхватил из кармана пистолет и приставил к затылку сына. И раньше, чем юноша почувствовал холод металла, Виктор Хойман нажал на спуск…»^[178]

Вновь предательство: начальник полиции подозревает сына в убийстве, причем преступление сына (если оно имело место) рассматривается им как предательство – ведь он-то преследует преступников, а сын встает в их ряды…

Несмотря на многозначительные детали, которые во всех этих произведениях, казалось бы, отсылают к истории Авраама и Исаака, отсылают настойчиво и даже навязчиво, – очень важного момента нет ни в одной книге, кроме разве что в «Деле советника криминальной полиции». И у Мериме, и у Гоголя, и у Кафки, и у Бабеля жертва знает о предстоящем убийстве. И лишь у Ладислава Фукса, так же, как и в Библии, сын не знает, что отец намерен его убить.

Но и у Фукса Бог не останавливает руку отца-убийцы. Потому что Бог не требовал принести сына в жертву – не требовал этого ни от Маттео Фальконе, ни от Замзы, ни от Курдюкова, ни от Хоймана.

Ни от Тараса Бульбы.

В критический, решающий момент они поставили на место Бога себя – и почувствовали себя преданными.

И это – самое важное, принципиальное отличие. В древнем еврейском предании посыл понятен и категоричен: убивать нельзя! Человека в жертву приносить нельзя! Потому Бог и потребовал жертву – чтобы в роковой момент остановить руку с ножом и сказать: «Запомни!» Остановить так, чтобы навсегда, на годы, на тысячелетия вперед потомки Исаака, человека, испытавшего такое чудовищное потрясение, человека, испытавшего холод жертвенного ножа на своем горле, человека, родным отцом связанного и уложенного на жертвенник, – чтобы бесчисленные потомки этого человека, повторю, не просто запомнили, но записали в своих клетках, в своих душах: нельзя приносить человека в жертву.

В перечисленных произведениях оказывается – можно. И приносят герои своих детей в жертву – семейной чести, мужской дружбе, боевой верности. И называется это героизм…

Чертовки, черти, чертенята

«…Здесь действительно находились черти почти со всей Варшавы…

<…>

Иногда… личико чертовки, убранное потемневшими бусами, выглядывало из ветхого окошка. Куча чертенят, запачканных, оборванных, с курчавыми волосами, кричала и валялась в грязи. Рыжий черт, с веснушками по всему лицу… выглянул из окна, тотчас заговорил с Янкелем на своем тарабарском наречии, и Янкель тотчас въехал в один двор. По улице шел другой черт, остановился, вступил тоже в разговор, и… увидел трех чертей, говоривших с большим жаром».

Нет-нет, это не черновик «Ночи перед Рождеством». И не запись какого-то фольклорного рассказа, былички. Это шутка. Просто на одной странице «Тараса Бульбы» я заменил слово «жид» на слово «черт».

А может быть, и не шутка вовсе. Похоже, что такая замена «жидов» на «чертей» ничего не меняет в повести – ни в сюжете, ни в образах, ни даже в атмосфере. Вот, сравните:

«…Здесь действительно находились жиды почти со всей Варшавы…

<…>

Иногда… личико еврейки, убранное потемневшими бусами, выглядывало из ветхого окошка. Куча жиденков, запачканных, оборванных, с курчавыми волосами, кричала и валялась в грязи. Рыжий жид, с веснушками по всему лицу… выглянул из окна, тотчас заговорил с Янкелем на своем тарабарском наречии, и Янкель тотчас въехал в один двор. По улице шел другой жид, остановился, вступил тоже в разговор, и… увидел трех жидов, говоривших с большим жаром»^[179].

Вот по этой причине я и подверг сомнению еще один известный и очень интересный, очень соблазнительный тезис:

«…В Янкеле <…> доминирует … традиционный тип демона-проводника и наставника…»^[180]

Или в другой работе:

«…Янкель (демонический помощник козаков) видит его “важным рыцарем”…» ^[181]

Да, Янкель как демон-проводник, демонический помощник Тараса, – такая трактовка сегодня общепринята. Но… если природа Тараса обладает чертами столь же, а то и еще более страшного демона, воплощения какого-то хтонического божества, типа пра-Диониса, Диониса-Загрея – воплощения смерти, – нужен ли ему проводник или помощник? Его окружение – черти, не столько обитатели христианского ада, сколько фольклорные родственники черта из «Ночи перед Рождеством», который украл луну и на котором кузнец Вакула летал в Санкт-Петербург за черевичками…

Не знаю, приятнее ли для евреев (для меня в том числе) осознавать, что евреи в повести Гоголя – не мошенники, не ростовщики, не скряги и даже не трусы.

Что они – и вовсе не люди.

Что они – черти.

Их помощью можно пользоваться, но смотреть нужно в оба и всякие попытки напроказить пресекать немедленно.

Если признать демоническую природу евреев, показанных в повести, то действительно, подобно многим современным филологам, нам придется согласиться с тем, что союз Тараса Бульбы с Янкелем – это союз Фауста с Мефистофелем, союз Петера Шлемиля с Господином-в-сером и прочим порождениям европейского романтического воображения. И, как следствие, произведение Гоголя неизбежно лишается даже намека на историзм – какая же история, когда перед нами сюжет о заключении договора между человеком и дьяволом!

Коли так – нечего задаваться различного рода «почему?», – пытаясь понять странную связь еврея Янкеля и запорожца Тараса. Почему Янкель постоянно выручает Тараса Бульбу, почему к нему и только к нему обращается козак за помощью в совсем уж безвыходных ситуациях? Вот потому. Потому же, почему Мефистофель то и дело спасает Фауста.

По договору. Хотя Гоголь это не написал и не описал, и приходится нам, сегодняшним, ломать себе головы, вычитывая образы, продиктованные авторским Супер-Эго – и к Супер-Эго же, но читательскому, обращенные…

Но ведь все может быть легко возвращено в земную, историческую плоскость. Всё может оказаться гораздо проще. И даже договор между Янкелем и Тарасом может оказаться подписанным не кровью, а самыми что ни на есть чернилами.

Чернильный договор против договора кровавого

С самого первого прочтения повести Н.В. Гоголя, еще в подростковом возрасте, меня будоражила загадка отношений Янкеля – нет, не с Тарасом, а с его братом, видимо, старшим – паном Дорошем. Кем он был? Почему Янкель отдал за него восемьсот цехинов – немалая сумма по тем временам, – чтобы выкупить из турецкого плена? Почему Тарас поверил сообщению об этом сразу и без всяких сомнений? Да вот, сами убедитесь:

«Бедный оратор, накликавший сам на свою шею беду, выскочил из кафтана, за который было его ухватили, в одном пегом и узком камзоле, схватил за ноги Бульбу и жалким голосом молил: